Когда я пришел в себя, солнце садилось. Они перевалили меня на край дороги, к скалистой стене и придорожному хламу. Панчо и Бонни не было. Моя машина стояла там, где был грузовик, только была развернута задом к шоссе. В голове у меня словно работали кузнечные меха, раздуваясь и плотно сжимаясь, а свой рот я ощущал как кусок сырого гамбургера. Один глаз затек и не открывался, а нос, по всей видимости, был свернут набок, хоть и не сломан. Я испытывал сильнейшую потребность сунуть все это в воду.

Я медленно перевернулся. Тщательно, одно за другим, я подтянул колени и оперся на руки. Моя голова висела так низко, что волосами я подметал гравий. Подняв голову выше, я пополз через шоссе со скоростью околевающего мерина. Это, наверное, заняло у меня минут пять. Наконец я добрался до противоположной обочины и высунулся достаточно, чтобы взглянуть вниз на прибой. Он был в сотне футов внизу за отвесными скалами, стоящими частоколом. Пришлось отказаться от мысли спускаться к воде.

Но мое путешествие оказалось не напрасным. В уже неярком дневном свете, далеко внизу, среди омытых прибоем камней, я увидел «ягуар» — в том месте, где они его спустили под откос. Вместе с ним они спустили и запятнанное кровью заднее сиденье, и, вполне вероятно, хотя я не собирался лезть вниз, чтобы это проверить, — тело тореро Эль Лобо. Наконец-то он нашел успокоение. Я никогда не знал Эль Лобо, но то, как обошлись с его телом, было позором для небесно-голубого «ягуара» и моей Золотой Девушки. С этого момента золотую девушку придется спасать кому-нибудь другому. Трудно будет сказать об этом Кэрол, но ясно, что это работа для кого-то более достойного, чем я. Может быть, на уровне совместного проекта департаментов здравоохранения и социальной защиты Мексики и Соединенных Штатов.

Я прополз полпути до машины, потом поднялся на ноги. Равновесие я стал терять прежде, чем достиг ее, поэтому последние несколько шагов пролетел рывком. Открыл дверцу, сел на край сиденья, высунув голову наружу, и сидел так, пока не прошел приступ тошноты. К тому времени, когда я расположился за рулем и завел мотор, уже стемнело.

Я начал выводить машину обратно на шоссе, пользуясь одним здоровым глазом. В голове все еще шумело так, что я не услышал бы реактивного самолета, взлетающего прямо над головой. По крайней мере, это послужило мне оправданием, что я не услышал шум грузовика. Я проехал десять-двенадцать футов, когда с южной стороны на дороге неожиданно вспыхнули фары. Я услышал дикий скрежет тормозов и скользящих шин; мне удалось сбросить скорость и свернуть с шоссе, но было слишком поздно. Последовал удар, треск и лязг заднего бампера, повисшего в воздухе. Как оказалось, одно из задних крыльев тоже было сильно повреждено.

Я осторожно выполз из машины, цепляясь за дверцы, и двинулся к ее задней части, где стал ждать, пока выйдет кто-нибудь из грузовика. Это был большой грузовик, доверху груженный чем-то, похожим на овощи. Шофер не спешил. Я слышал, как он бормотал что-то по-испански, и это что-то звучало как очень грязные ругательства.

Наконец он выбрался из кабины в ленивой, разболтанной манере, и вдруг мне стало казаться, что я смотрю один и тот же фильм второй раз за ночь и без всякого перерыва. Это был тощий темноволосый юнец со шрамом, которого я видел в то утро вместе с Панчо на въезде к Кэрол. Я бросил взгляд на грузовик. На правом борту в отраженном свете передних фар я разобрал слова:

«РАНЧО ДЕ ЛОС КОМПАДРЕС, ТЕКАТА, НИЖНЯЯ КАЛИФОРНИЯ».

Юнец вразвалку вышел на середину дороги, сунул руки в карманы и сплюнул.

— Сеньор… — сказал он.

Грузовик почти не пострадал. Я был не в состоянии драться с этим парнем. Я только хотел в гостиницу и в постель.

— Очень сожалею, — сказал я и полез в карман. — Сколько?

Он пожал плечами, передернувшись.

— Но хабло инглес.

— Кванто динеро? — повторил я.

Я вынул те несколько мелких купюр, которые были при мне. Даже если он не читал и не говорил по-английски, он, несомненно, был обучен узнавать портреты американских президентов на зеленых бумажках. Я помахал парой пятерок и несколькими однодолларовыми. Для таких, как он, это был ощутимый улов, но он посмотрел на них, как на пригоршню сушеных бобов.

Где-то позади грузовика стукнула дверь автомобиля. Мы занимали довольно много места на проезжей части, и я надеялся, что тот, кто намеревался проехать, окажется дружелюбным американским туристом на пути домой. На долгом пути домой.

Темноволосый юнец отступал в сторону по мере приближения шагов позади грузовика. Звук шагов был слабый, сухой. Они принадлежали высокому худощавому человеку лет, может быть, восьмидесяти. Он был одет в строгом испанском стиле высшего класса: узкие черные брюки, белая рубашка с черным галстуком-шнурком, черный пояс и черная плоская широкополая шляпа. Он был похож на фигурку из проволоки и нес себя так прямо, что я бы мог его использовать в качестве измерительной линейки. Он был как пришелец из другого мира — старого мира гасиенд, вакерос и пеонов. Но лицо его говорило о том, что он может стать крепким, настоящим другом или самым безжалостным врагом, в зависимости от обстоятельств.

Он выпалил какое-то стаккато по-испански, из которого я уловил только то, что он называл шофера грузовика Мигелем. Хорошо, когда знаешь хоть имена, подумал я.

Мигель пробурчал что-то в ответ, и старикан повернулся ко мне. Каблуки его щелкнули.

— Сеньор, — сказал он на прекрасном английском, — имею честь представиться: дон Луис Альварес, ваш покорный слуга.

Я попытался тоже щелкнуть каблуками и чуть не упал лицом вниз.

— Пит Шофилд, — сказал я. — Рад познакомиться с вами.

Это прозвучало довольно бледно.

— Сожалею об этом происшествии, — сказал дон Луис. — Разрешите мне помочь вам.

— О, не думаю, что это серьезно, — сказал я. — Просто…

Но он привык быть главным.

— Я настаиваю, — сказал он. — Это был мой водитель, и, следовательно, я отвечаю.

Это было очень любезно с его стороны, решил я. Такое нынче не часто встречается.

Мигель стоял рядом с кислым видом, но когда старикан заорал на него, отдавая распоряжения, он подпрыгнул. Я не понимал приказов, я просто стоял рядом с сеньором доном Луисом Альваресом и старался удержаться на ногах.

Я видел, что для дона Луиса процесс помощи мне оказался не таким простым. Сначала Мигель сел в мою машину и отогнал ее поближе к скалистой стене, развернув по направлению к Тихуане. Затем он сел в грузовик, выровнял его на дороге, медленно проехал вверх мимо моей машины и поставил его впереди. Это было труднее сделать, чем сказать, потому что к грузовику буксирными тросами был прицеплен длинный черный лимузин. Лимузину было лет двадцать пять, но он был очень блестящим и хорошо ухоженным, со всеми атрибутами, включая стеклянную перегородку между передним и задним сиденьями.

Мигель вышел из машины и пошел отцеплять лимузин.

— Вы должны быть моим гостем, — заявил дон Луис.

— Ну что ж, — сказал я, — большое спасибо, но мне действительно нужно вернуться в Тихуану…

— Я настаиваю. Очевидно, вы ранены. Вы не сможете получить медицинскую помощь в Тихуане. Вы должны поехать на мою гасиенду.

— О, ранения, — отмахнулся я, — я их получил не…

— Эль Ранчо де лос Компадрес, — сказал дон Луис. — Вам будет там уютно.

Я заткнулся насчет моих ранений.

Мигель отцепил лимузин и вывел его на свободную часть дороги. Потом сел в мою машину, завел ее и поставил позади грузовика, там, где до того стоял лимузин.

— Есть одно неудобство, — сказан дон Луис. — Я не вожу автомобиль. Если бы вы были так любезны…

— О, конечно, — сказал я. — Но вам не стоит так беспокоиться…

Он пролаял что-то Мигелю, который снова подпрыгнул.

Дон Луис щелкнул каблуками и поклонился.

— Если вы будете так добры присоединиться… — сказал он, указывая на лимузин.

Мы пошли вместе. Мигель держал дверь открытой с другой стороны от водителя, и дон Луис немного неуклюже забрался на переднее сиденье. Мигель закрыл дверь, обошел машину и открыл для меня другую. Я сел за руль и несколько секунд вспоминал, как управляли этими старыми автомобилями. Мигель держал дверь, наблюдая за мной. Я ему широко улыбнулся.

— Мучас грасиас, — сказал я.

Он что-то пробурчал и закрыл дверь. Когда мы отъезжали, он доставал проволоку подвязать бампер моей машины, чтобы тот не тащился по мостовой.

Когда я приспособился, старичок-лимузин побежал хорошо. Дон Луис сидел очень прямо на своем сиденье и, помимо указаний, как проехать к ранчо, хранил молчание. Видимо, в порядке особой любезности он не задавал вопросов. Потому и мне было не очень удобно его расспрашивать, хотя масса вопросов вертелась у меня на языке.

Ворота Эль Ранчо де лос Компадрес появились через пятнадцать миль по дороге к Тихуане и приблизительно в трех милях от самого города. Это были два высоких столба с перекладиной и чем-то вроде гербового щита, показывавшего, кто был владельцем этого места. Мы свернули на грязную дорогу и, проехав по ней, оказались в широкой пустынной долине. Строения ранчо стояли в двух милях от дороги и, насколько я мог различить в свете фар, представляли собой хаотично разбросанные покосившиеся хижины, сараи и корали по обе стороны «касы» — поместья в испанском стиле. По всем мыслимым стандартам, это ранчо из всех, которые я когда-либо видел, меньше всех походило на процветающее хозяйство.

Дон Луис указал на сарай по одну сторону касы, я заехал и выключил мотор. Выходя из машины, он с достоинством объяснил мне, что гасиенда находится не в лучшей форме. И, может быть, я смогу его извинить за это.

— Это приобретение было сделано для удобства, — сказал он. — Мне нужно было быть рядом с вашей границей.

Мы пошли по направлению к касе. Та была в очень неплохом состоянии, хотя нуждалась в покраске, да и на крыше стоило заменить несколько черепиц. К касе была пристроена веранда, увитая растениями, а входная дверь глубоко утоплена в алебастровую арку. Над ней висел старый чугунный колокольчик со свисающим шнуром, привязанным к язычку. Дон Луис дотянулся и дернул шнурок, и колокольчик громко зазвенел. Мы ждали у дверей.

— Сеньора Альварес, — сказал он, — будет рада приветствовать вас — соотечественника.

Жена — американка. Старичок был весьма жизнедеятельный.

Открылась дверь, и толстяк Панчо выглянул, всматриваясь. При виде дона Луиса он сдернул свое сомбреро и кинулся придерживать дверь. Меня он проводил взглядом, но не сказал ни слова.

Дон Луис вошел, и Панчо закрыл дверь. Он держал сомбреро двумя руками, прижимая его к груди.

— Сообщи сеньоре, — сказал дон Луис, — что у нас американский гость. Сеньор Шофилд.

Панчо поклонился, отступая назад.

— Си, сеньор, — сказал он.

— Проходите в мой кабинет, — пригласил дон Луис и зашагал по голому дощатому полу гостиной, почти свободной от мебели. У одной стены стоял старый сундук, покрытый ярким мексиканским одеялом, и два жестких стула. Больше ничего.

Он провел меня через узкую дверь в нише в свой кабинет. В отличие от гостиной это была теплая, хорошо меблированная комната. Там был камин с широкой полкой, над которой висел написанный маслом портрет испанского дона начала восемнадцатого века. Остальная часть стены была покрыта картами, схемами; висело несколько фотографий, очень старых, с пожелтевшими краями. Карты были, в основном, крупномасштабными планами участков, и почти все они, похоже, изображали одни и те же владения. Но некоторые были старыми, выцветшими и схематичными, а другие — новыми, современными и очень подробными. На отдельных картах булавками были приколоты полоски бумаги, так что их можно было передвигать, обозначая границы участков. Старые карты были на испанском, новые — на английском. Я увидел имя Альвареса на старых. На более поздних я узнал некоторые географические точки, например, города и населенные пункты округа Оранж в Калифорнии, Санта-Анна фривей и некоторые другие.

Я нашел кресло, чтобы сесть, и он внимательно посмотрел вблизи на мое лицо.

— У вас сильные ссадины. Я чрезвычайно сожалею.

— Пустяки, — бросил я.

— Сеньора окажет вам помощь так скоро, как это возможно, — сказал он, усаживаясь за массивный, орехового дерева стол, заваленный тоже картами, схемами и пачками писем.

Затем на пару минут он, казалось, впал в некий транс. Мы просто продолжали сидеть. Глаза его смотрели вдаль, и он медленно переводил взгляд, словно, сидя в поезде, рассматривал отдаленный ландшафт. Я бы выпил чего-нибудь, но не хотел просить его об этом. Интересно, где же сеньора?

Неожиданно дон Луис включился в реальность. Он взял длинную указку и, повернувшись в кресле, начал объяснять мне про карты. Это был предмет, к которому он питал живой, если не сказать безумный, интерес.

— Эти земли в Калифорнии, — сказал он, — когда-то принадлежали семейству Альварес, и нас их несправедливо лишили.

Он очертил владения, занимавшие около трети Южной Калифорнии, которые в наши дни представляли собой рыночную стоимость приблизительно в сто миллионов долларов. Дон Луис начал рассказывать об истории семьи Альварес, но мне было трудно сосредоточиться, поскольку шли сплошные имена и генеалогия.

Затем он сказал:

— В течение ста лет мы вели бесконечную тяжбу в попытке вернуть эти земли их законным владельцам. Я — последний в роду Альваресов, и я поклялся довести эти усилия до успешного конца. Полагаю, могу с уверенностью сказать, что такое время наступает. Собственность семьи Альварес снова должна перейти мне в руки.

Я застыл на своем кресле, смотрел на него и твердо знал: сеньор дон Луис Альварес рехнулся.

Он слегка улыбнулся, похлопывая большой указкой по ладони.

— Вы думаете, я сумасшедший, сеньор.

Я едва не подскочил. Он еще и мысли умел читать.

— Позвольте мне объяснить, — сказал он мягко. — Я не один в этой борьбе. Вы, очевидно, удивляетесь, как тщедушный старик мог надеяться выиграть сражение с огромными силами в Соединенных Штатах и в штате Калифорния — особенно иностранец, как я. Уверяю вас, я не одинок. У меня есть партнер.

Он улыбнулся, как кот, съевший сметану.

— Я знаю, что в вашей романтической стране на это смотрят искоса, — сказал он, — но браки по расчету в традициях моей страны и в Испании. Мне повезло заключить такой брак.

— Не поймите меня неправильно, — торопливо продолжил он, — я больше, чем просто расчетливый человек. Я почитаю и уважаю сеньору Альварес и, по-своему, я люблю ее. Но я одинокий человек и долго в этом мире не задержусь, степень моего чувства покажут владения, которые я завещаю ей, владения, которые у меня почти в руках, благодаря ее неустанной и преданной помощи. Может быть, вы этого не понимаете, сеньор, но я считаю, что это правда — в партнерстве с гражданкой Америки я непобедим!

Его глаза сияли. Его жесткие седые волосы распушились на висках. Он хоть и был не в своем уме, но в нем жила огромная жажда борьбы. Я не мог не восхищаться им.

— У вас огромная воля, сеньор, — сказал я. — Но это очень дорогостоящее предприятие, не так ли?

— Невероятно дорогое, — кивнул он. — Но я не беден. Владения семьи Альварес в центральной Мексике, хоть их и душат налогами, дают достаточно для моих нужд.

— Значит, вы ничего не производите на этом ранчо?

— Нет, это бросовые земли. Но, как я объяснил, мне нужно было организовать штаб-квартиру вблизи границы Соединенных Штатов. Это место для жизни, сеньор. У меня есть небольшое производство. К сожалению, штат не отвечает потребностям. Но у меня есть грузовик, и мы достаточно прибыльно торгуем в Энсенаде. Поскольку Мигелю пришлось по делам сегодня утром ехать через границу, мне было необходимо лично отправиться в Энсенаду, чтобы присмотреть за отгрузкой. Именно потому вы встретили меня сегодня вечером на шоссе.

Мигель, конечно, был «при исполнении» по ту сторону границы, припомнил я. И интересно, насколько внимательно дон Луис «присматривал» в этом направлении.

— Понимаю, — сказал я. — А что вы производите на других плантациях в Мексике?

Какой-то миг было неясно, собирается ли он мне отвечать. Его снова увлекло в мир мечты, и он пристально глядел оттуда на одну из своих карт. Затем, не сразу он вернулся назад и посмотрел на меня.

— О чем вы? А, в основном цветы.

— Цветы?

— Да, сеньор. Маки.

Меня как будто ухватили за шею и слегка встряхнули. Мак — сырье для производства опиума, который можно превратить в продукт, известный как героин, который, в зависимости от места сбыта, может стоить колоссальные деньги.

— О-о, — протянул я и огляделся вокруг.

Раздался стук. Дон Луис посмотрел в сторону двери с мягкой улыбкой.

— Это сеньора, — сказал он.

Он встал и в изысканной манере направился к двери. Я не особенно представлял, что там надо было по этикету, поэтому остался в кресле. Дверь позади меня отворилась, и дон Луис сказал что-то по-испански. Нежный голос ему ответил.

— Сеньор Шофилд, — сказал дон Луис, и я встал. — Имею честь представить, сеньора Альварес.

Я поставил каблуки, чтобы щелкнуть ими с поворота. Но я не щелкнул. По правде говоря, я стоял как вкопанный. Потому что сеньорой Альварес оказалась Гретхен Уайли.