После этого мы старались посадить Жоржа рядом с собой, а он кружил нас так, что весь мелькающий за окнами город, все дома в нем делались для нас одинаковыми.

Мсье Жорж был очень насмешлив. Однажды на сладкое к столу нам подали персики. Неважные, правда, оказались персики, зеленые, гнилые.

Мой сосед Петя, затюканный, хороший, но все время боящийся сделать что-нибудь не так, взял один персик себе, положил его на середину тарелочки. Потом взял в левую руку вилку, а правой всадил в персик нож и осторожно, кусочек за кусочком, стал отправлять его в рот.

Мсье Жорж долго смотрел на все это. Потом он захохотал. Смеяться мсье Жорж мог от всей души. Петя сообразил, что произошла какая-то ошибка, и спросил недовольно:

— Что случилось, мсье Жорж, чему вы так?

Но мсье Жорж долго не мог успокоиться. Наконец он сказал:

— Мсье Пьер, почему вы так едите персики?

— А как его надо?..

Мсье Жорж взял тяжелый и уродливый персик в свою крепкую руку и стал быстро обкусывать его со всех сторон.

Мсье Пьер даже обидеться не успел.

А мсье Жорж все так же весело гнал дальше.

НА КАПРИ

Мы покрутились на маленькой площади под часами. Отсюда шло вверх несколько кривых — ныряющих то вверх, то вниз узеньких улочек. Вот и весь городок, город Капри. И так как нам показывали что-то значительное, серьезное, то, по-видимому, это все, что нам могли показать.

Мы прибыли сюда час назад. От пристани поднялись фуникулером. Потом по каменистой улочке, на которой теснились толпы туристов всех стран, вышли наверх и попали на небольшую эту площадь. Здесь повсюду были расставлены столики и опять было много туристов. Очень скоро мы поняли, что делать нам здесь нечего, что мы зря приехали. Мы, когда ехали на Капри, думали, что нас везут сюда потому, что на Капри жил Горький. Должно быть, повезут в его дом...

Пароходик из Неаполя идет около двух часов... Все вообще оказалось не так, как представлялось,— все оказалось близко: и Неаполь, и Везувий, и Сорренто. И, должно быть, в хорошую погоду сам этот остров Капри виден уже из Неаполя... Но мы плыли в плохую.

Впрочем, хмуро было только с утра. Потом сделалось даже солнечно, и, прибыв на Капри, мы даже купались. На древней этой площади, под часами, фотографировались с черными южно-африканскими студентами, а потом оказалось, что самым черным па этом снимке был я.

Мы прятались от жгучего солнца, простаивали время возле киосков, обменивались значками, но довольно скоро заметили, что нам не показывают ничего, что связано с Горьким.

Конечно, мы могли бы осмотреть сам остров. Пересечь его и дойти до противоположного берега, взглянуть на развалины, на остатки дворца Тиберия и, наконец, побывать в еще одном городе на этом острове — в Анакапри. Ведь на острове Капри два города: Капри и Анакапри. Высоко на горе — Анакапри. Через долину. И, как нам сказали, жители этих двух городов, разделенных лишь долиной, не понимают друг друга. Анакаприйцы говорят на совсем другом наречии... И будто бы те, что живут в Капри, почему-то не ходят в Анакапри. И наоборот.

Что касается меня, то и с удовольствием бы побывал в Анакапри! Но с кем пойдешь, кто же тебя поведет? А если уйдешь сам, будут ли тебя ждать, еще возьмут да уедут без тебя. И потом — и это, вероятно, самое главное! — видимо, хоть что-то надо знать самому. Заранее. И о дворце Тиберия и об Ана-капри — обо всем, что есть и что еще может быть на этом острове. Но все эти сведения я почерпнул из справочников, все вычитал дома, по возвращении... Так же как только через год узнал, что памятный тот плоский песчаный берег — мысок перед входом и Дарданеллы и начинающиеся за этим мыском высоты — я их увидел ранним пасмурным утром — и есть холмы, та самая земля, на которой Шлиман раскопал свою Трою.

Хорошо, что я вышел тогда утром на палубу.

Мы еще немного повертелись в толпе на этой крошечной площади, какие-то безделушки купили, две-три открытки, и потали, что на этом наше пребывание на Капри заканчивается. Что остров н уже показали и сейчас нас увезут отсюда; что еще минута-другая — и нас втолкнут в вагончик фуникулера, и мы окажемся на узкой кромке неудобного каменистого берега. Под скалой.

«А как же Горький?» — закричали мы.

Наша дама-экскурсоводка, которую мы везли с собой из Москвы, понимая, что неминуемая задержка случилась, с отчаянностью стала доказывать, все самое интересное мы уже видели.

Но мы не сдавались:

«Но ведь здесь Горький...»

Толстая, вся плывущая от жары тетя, чтающая только, чтобы посидеть где-нибудь в холодке, неожиданно заплакала, потом стала убеждать нас, что Горький и не жил вовсе, и никакого дома у него нет... То есть был, но теперь принадлежит другим.

Да и идти к тому дому далеко...

А с домом этим у нас все время происходила какая-то странная вещь. В Сорренто наши провожатые нам сказали: «Горький здесь жил мало, и дома его не знают. Вот поедем на Капри...» На Капри говорили наоборот: «У него дом в Сорренто».

Однако же дом оказался рядом, в конце одного тенистого кривенького переулка. На него нам указали наши же товарищи, из другой группы. Едва мы сошли с площади и сделали несколько шагов, мы его обнаружили... Правда, мы увидели только забор, вернее — стенку, довольно высокую, бетонированную, и поневоле должны были рассматривать одну только зеленую крышу. Больше из-за неожиданно вставшей перед нами стены мы ничего не видели. Но хотя бы это: все-таки мы не зря приехали! Могли сказать, что домик, некогда принадлежавший на Капри Горькому, мы видели.

На пристани, также очень маленькой и уютной, мы сели на катерок — тоже очень маленький, рассчитанный на пять-шесть человек, и бойко помчались вперед, вдоль крутого отвесного берега, отбрасывающего на воду свою сильную тень.

Капри — остров скалистый, с внушительно высокими стенами-берегами. Пристать к нему можно только в одном месте, да и то наверх надо подыматься фуникулером. А вздумаешь подняться лестницей — час будешь подниматься. Долгая история! Я даже и вниз по этим ступенькам не решился спуститься...

Впрочем, я несколько забежал вперед. Прежде чем нас повезли дальше, я купался в Тирренском море. Не то чтобы так уж хотел выкупаться, просто я считал, нужно же мне выкупаться в Тирренском море! Тут, на этом пляже, я чьим-то чужим фотоаппаратом пытался снимать одну милую, скромно и бедно одетую девчушку... Но это не удавалось: она презрительной гордо отворачивалась от меня, как и должна отворачиваться от бездельного и назойливого туриста рыбацкая дочь. Зато ее подружка, уродливая, кривозубенькая, тоже уже сбросившая с себя простенькое, такое же, как и на ее подруге, платье, сама лезла в объектив... Мне пришлось довольствоваться ею.

Вот после того, как я наскоро выкупался, и когда к причалу спустились другие, и все собрались, только после этого мы и поплыли вокруг острова— к Гротта Адзурра.

Я не представлял, что это такое. Ну, подумаешь, грот!.. Стоит ли ехать — ради какого-то грота терять драгоценный день, когда можно его прекрасно использовать, провести этот день в Неаполе, где я вчера только слышал чудеснейшего уличного певца...

Оказалось, что нам надо почти обогнуть остров, обойти его кругом.

Мы шли, тесно прижимаясь к берегу, а над нами была хотя и стоящая под солнцем, но здесь, внизу, все такая же темная, молчаливая, уходящая ввысь стена.

Мы плыли вдоль острова, и море стояло горбом. И зеленые волны катились на нас... Прибой тут у самого берега такой сильный, что может запросто разбить голову.

Кажется, мы подплываем. К нам приближаются гондолы — узенькие легкие лодочки, с высоко поднятыми носами...

Катерок останавливается.

Нас разбирают — быстро рассовывают по лодкам. В каждую лодку по мужчине и женщине. Мне достается с одной из тех, какие есть в каждой группе, обремененной сумками и сумочками. Из тех, что спрашивают, где живет в Италии король, а у саркофага Александра Македонского спрашивают, что такое гробница. Одна спрашивала еще и не так. Я это сам слышал, когда мы отплывали из Греции. Я стоял, облокотясь о борт теплохода, и одна из туристок, я слышал, спрашивала у парнишки, ведающего в этом путешествии вопросами культурного отдыха.

— Скажите,— говорила она,— а это море Адыгейское?

Молодой человек от неожиданности присел.

— Нет,— сказал он,— это море Эгейское...

Я видел, как эта дама дернула плечом.

— Не знаю,— негодующе сказала она,— кого с нами только посылают! Я же точно знаю, что это море Адыгейское...

Перетрусивший парень ей ответил:

— Вы правы, конечно... Но это море — все-таки Эгейское. А

дальше, левее, так то уже будет Адыгейское...

Мы подходили уже к скале, к стене. Моя спутница села на скамеечку посередине, а я пристроился на корме — следить, чтобы она не вывалилась...

На воде колыхалось множество таких узконосых длинных лодок. Они как бы выжидали... Мы пока еще ничего не видим, но чувствуем, что — здесь.

Гондольер подводит лодку к берегу. Дама моя сидит впереди меня, ближе к носу, я — на самой корме. Лодочник наш

— посредине. Он стоит.

На какой-то миг, когда волна отхлынула, нам видно: внизу, под скалой, под водой,— темнеет. Дыра... Какое-то отверстие, очень похожее на чело русской печи: такое же полукруглое, но только еще меньше.

Возле дырки сильнее бьет волна. Но я ничего по-настоящему разглядеть не успеваю. Да и моя спутница, должно быть, тоже. Мы оба лежим и прячем на дне лодки свои головы.

Мне показалось, что мы воткнулись в отверстие. Но всего дальнейшего я не видел. Я услышал только хлюпающий звук...

Я сейчас вам расскажу, как это происходит.

Гондольер, выбрав момент и завидев показавшееся из воды отверстие, всаживает лодку в него, а налетевшая сзади волна проталкивает ее внутрь... Как если бы пробку проткнули внутрь бутылки.

Так оно и было.

Мы уже плыли в пещере.

Под нами была вода. Вода под нами просвечивала, и от этого — от белого дна и темноты — было непривычно и даже страшно. Будто мы летели, а не плыли. И лодка будто сделалась самолетом: она не была уже лодкой... Да, да, мы видели, что мы опирались на воду, а вода под нами горела. Вода под нами была голубой, и голубые тени передвигались, перемещались по потолку, по стенам... Не сразу осваиваешься с мыслью, что ты уже внутри грота.

Глубоко под водой видны были подводные скалы и водоросли на скалах. И все, все это через толщу невероятно синей, аквамариновой воды.

Не могу представить, что в другом каком-нибудь месте в воде можно видеть на такую же глубину. Все было необыкновенно просто и вместе с тем, чем дальше мы отплывали, тем удивительней было все, что мы видели.

Вокруг был совершенно фантастический, нереальный мир. Я не сразу сообразил, в чем дело.

Только теперь, очутившись ни угри, по другую сторону входа, я разглядел, что дырка эта лишь снаружи такая невзрачная. Под водой же, внизу, она переходит в расщелину. И чем дальше вниз, тем больше расширяется. Так что под водой, в скале была уже не дырка, а окно. И солнце проникало не столько сверху, через маленькое отверстие, сколько снизу, через кубы синей, голубой воды. Всею своей мощью оно вламывалось в это окно, в пещеру. Как через иллюминатор..

Удивительно, как здорово было это придумано!

Мы плыли и аукались. Нам навстречу плыли другие лодки, выдвигавшиеся из темных, таинственных глубин. Кто-то смеялся, кто-то пел. Наш веселый лодочник, успевший выучить несколько слов по-русски, кричал: «Очень хорошо!», «До свидания!», «Добрый день!».

Мы так и не обошли всей пещеры, так и не достигли самых дальних ее углов («13 метров высоты, 15 метров глубины, длина

— 54 метра»), даже не оглядели знаменитой этой на весь мир пещеры. Потом, вернувшись, мы еще ждали своей очереди, так как у входа — у выхода скопилось много лодок.

Лодочник наш опять воткнул свою ладонь в эту дыру (нам опять пришлось лечь), схватился за висящую над головой цепь, и не успели мы набрать воздуху в легкие, как проделали тот же путь обратно, и, ослепленные солнцем, выскочили из темноты на свет, и оказались в море.

За то недолгое время, что мы там пробыли, море раскачалось, и теперь лодку пашу швыряло так, что мне долго не удавалось перескочить на катер. Все же я переметнулся. Но эту женщину — у нее оказался изрядный вес — никак не удавалось перетащить. Все наши усилия были тщетными.

Старый, седоусый моряк, принявший нас на свой катер, смотрел-смотрел на все это, потом согнулся, ухватил ее обеими руками и, прежде чем успела она сообразить, переставил ее с качающейся лодки на зыбкий катер.

Мы долго и от души смеялись. Женщина обрадованно хихикала...

Опять мы отправились в обход острова. Отошли от берега, обогнули небольшой мыс, и показался городок.

Я снова сделал попытку установить, где же находится дом Горького.

Но грустный старый моторист, лицо которого опять приняло устало-привычное выражение, меня никак не понимал. «Горки, горьки?» — повторял он, пожимая плечами, и недоуменно поглядывал па сидящего рядом юношу с мокрыми набриолиненными волосами — нашего гида-итальянца.

Я стал объяснять все сначала, теперь уже обращаясь к обоим. Набриолиненный ему перевел.

— О! Массимо... Синьор Массимо!—вдруг заорал моряк.

Он мне долго-долго о чем-то рассказывал. Я долго его слушал, а сам умоляюще глядел на переводчика. Тот улыбнулся и перевел.