— Говорит, что это так давно было... Он говорит,— кричал уже переводчик (плеск и постукивание мотора мешали нам),— что хорошо знал синьора Горького и всю его семью знал...

— Рыбу ловил с Горьким! — стараясь перекричать рев катера, приложив рупором руку, трубил переводчик. И показав на моториста: — Сам был тогда еще молодым человеком.

Моторист ждал переводчика, потом, как-то обрадованно засмеявшись, опять стал о чем-то рассказывать. Рассказывал и смеялся.

Был он сед, с крепкой красной грудью, круто выпирающей, вылезающей из отвердевшей выбеленной солнцем рубахи. Лицо тоже красное, глаза голубые, блеклые. Старик. Обыкновенный простой лодочник, рыбак. Таких я видел в Балаклаве.

Признаться, я не знал: верить ли мне в то, что он говорил. Очень уж все это было неожиданно.

— Что он такое сказал? — спросил я.

— Он рассказывает, как один раз они даже поймали с синьором маленькую акулу...

Акула эта была всего мне дороже.

Никогда, как видно, ему никому не приходилось про это рассказывать... За много лет мы были первые русские туристы в Италии.

Старик показал мне хорошо видимый с моря, стоящий па виду дом, где одно время гоже как будто бы жил Горький. Красные степы гостиницы «Эрколяно».

Я не жалел, что побывал на Капри...

УЗЕЛОК

Мы уже и на Капри были, и Рим посетили, вплоть до самого залива Салерно ездили, через Амальфи, Сорренто. Не видел я пока только самого Неаполя... Вспоминаю, что, когда мы прибыли в Италию, над бухтой в Неаполе стоял пар. Весь этот котел парился. Мы ничего не видели с корабля, Неаполь лежал в тумане. Только вокруг нас, высоко над этим паром, вставали горы. Пароход пятые сутки ждал нас в порту, а я тем временем бегал по склонам Везувия и по узеньким улочкам Помпеи.

Отходили мы сегодняшней ночью, и этот вечер наш был последний... (Иные из нас кидали в фонтан монетки, чтобы как-нибудь приехать сюда еще раз!) Днем накануне мы выбрались в город, но ненадолго. Успели побывать только на улице Виктора-Эммануила.

Все разошлись мгновенно. Город еще не спал и весь сиял огнями. Высоко на холме, где-то на половине горы, светилось здание с портиком, подсвеченное снизу.

Сразу же, как только я вышел, за меня ухватились две боящиеся за себя туристки наши.

Они обрадовались, крепко вцепились в меня, столь крепко, что я это сразу почувствовал. Вырываться мне было бесполезно. Они были рады... Как ни говори, а уже ночь, а город и чужой и незнакомый.

Мы шли, ощущая тепло накаленного, остывающего камня.

Особенно красивы были окна — небольшие, цельные, без переплетов. В своих пропорциях необычайно точные.

Не окно, а произведение искусства. Кто все это строил?

Должно быть, меня больше всего радовало то, что не надо заходить в магазины. Их давно закрыли. Не приходилось думать о том, как истратить деньги, валюту. Деньги эти здорово мешали нам, лучше бы нам и не давали их вовсе!

Но теперь магазины были закрыты... Никуда не надо было заходить. Не успел я вчера с трапа слезть, как с меня, за несколько жалких видов Неаполя, содрали крупную сумму.

Мы прошли немного и попали в одну галерею, потом в другую. Те же улицы, но только остекленные, освещенные сверху... Попали в одну галерею крытую и в следующей, в соседней (опять прошли каким-то переулком), увидели толпу, живую, волнующуюся. Сверху, с громоздкого балкончика, падал на нас необычайный, великой красоты голос. Мы открыли рты и забыли, куда мы шли...

Черноволосый невысокий парень стоял на балконе. Он пел.

У него в руке качался микрофон.

До поры, пока мы не вошли в эту галерею и не увидели этого парнишку, все было правдоподобно. А тут... Будто мы вступили с ним в иные сферы.

Он даже и не пел. Он держал в руке микрофон и, время от времени перенося его из одной руки в другую, приближал его к губам и говорил одну фразу, одну ноту, а потом смеялся... И толпа людей выла от восторга.

Но я ни на что не смотрел. Я - слушал.

Да именно гак он и делал, этот малый в парусиновых штанах, там, на этом тесном балконе. Он только подносил микрофон к губам, ко рту. Будто дразнил. Показывал куда-то на балкон другого дома и пел одну лишь фразу.

Старый рабочий, человек в грязной блузе, стоящий рядом со мной, держал на руках девочку, и по щекам его катились слезы.

Может быть, он пел так уже давно и теперь только повторял. Я не знаю, мы только пришли. Я слышал всего только несколько звуков, одну ноту. И вот я и теперь закрою глаза и вижу все это.

— Энрико, Энрико! — требовали вокруг. А может быть, они кричали: «Эрнесто, Эрнесто!»

Мы не могли, к сожалению, стоять здесь долго. Мы спешили, хотя должны были понимать, что лучшего мы ничего не увидим... И тут на наших глазах произошло следующее: этот парень повис на руках. Он спрыгнул с балкона и, прижимаясь, лепясь к стене, стал сбегать вниз, все вниз по тротуару. А за ним бежали люди, пытаясь его вернуть, догнать. Может быть, они хотели понести его на руках?

Мы этого не поняли.

И когда мы уже уходили, вслед нам, с балкона донесся другой и новый. Еще более прекрасный голос. Но мы уже не оглядывались, понимая, что, если оглянемся, новее не уйдем.

Мы спускались, но больше всего мы шли вверх по длинным бесконечным лестницам. Огней становилось все меньше и меньше. Нам уже было, в сущности, все равно, куда идти. К тому времени совсем стемнело.

И я теперь не скажу, как мы попали в район этот, где вокруг нас ползали дети.

Воздух был тут невыносимо тяжел, улицы узкие, а низко через улицу навешано белье. В темноте по той же улице под ногами у нас носились мотоциклисты. По тем же камням, где ползали дети.

Двери выходящих прямо на тротуар квартир были распахнуты, и они были широкие, как двери гаража. Там в темноте комнатки мерцала лампадка. В ночной убогости этой белела постель, а в уголке горел ночник, освещая лишь стену и часть комнаты. Посередине была кровать и темнели головы спящих людей.

Мы еще долго брели по узким, уже не освещенным улицам. Потом опять куда-то свернули.

Мои спутницы напомнили мне, что надо возвращаться. Да, мы и на самом деле куда-то вышли, туда, где и домов не было. Что-то вроде парка или сада, а может быть, просто дорога. В темноте нельзя было разобрать. Мы, трое, еще шли по этой дороге, но на меня находило сомнение.

Я ведь знал — чтобы идти к морю, надо все время идти вниз, надо спускаться. И тогда непременно выйдешь к морю.

До сего времени я был твердо уверен, что мы идем правильно. Но чем дальше мы шли, тем все большее беспокойство овладевало мною. Начались уже какие-то пустыри. Спутницы мои укоризненно глядели на меня. Они желали знать, куда я их вывел.

Мы все еще спускались, но впереди стало темно, полный мрак и тишина; и провал, провал. Как в кратере, как в жерле вулкана. И ни одного звука не доносилось, никакого моря впереди не было.

Где были звезды, где огни города — ничего нельзя понять.

А еще я им говорил, моим спутницам, что я жил у моря, и был в их глазах портовым жителем, мальчишкой, который все знает.

Мы, по-видимому, давно уже спускались в долину и скоро окончательно пришли к выводу, что заблудились. Повернули обратно...

Я думаю, что все же мой расчет идти вниз, спускаться, был правилен. Но так можно идти к морю где угодно, но только не в Неаполе. Во всех случаях, когда это не касалось Неаполя, а относилось к другому городу.

На этот раз мы уходили в долины и хотя вниз, но все дальше от моря.

Наконец мы выбрались из этой глубокой впадины и теперь шли наверх. Вошли снова в город по пустынным улицам. В темноте переулка послышались голоса, из-за угла появилась стайка детей, долго не спящих, уличных, и мы окликнули их. Мои обе спутницы были учительницы. Одна заведовала даже сродной школой и Москве, другая,— почти профессор, географ, читала лекции в университете, писала книжки. На нее была вся надежда. Мы ухватились за этих мальчишек. Из их рассказа можно было понять, что если идти все время прямо, то мы как раз придем на площадь, на остановку, где и будет стоять трамвай. Боже ты мой, ведь это же так просто! Мы стояли на рельсах, на трамвайной линии...

Не веря себе, мы вышли к трамваю. На своем место стоял кондуктор усталый. Сначала кондуктор, пассажиры. А между нами и кондуктором — инородно, отделяющий нас. Что-то вроде этого.

Всё было ясно. Требовались деньги. Мы только теперь об этом полумили.

Больше знаками, чем словами, мы спросили, сколько стоит проезд. Внимательно посмотрев на нас, оп сказал: сорок лир. Женщины мои вопросительно и несколько обеспокоенно оглядывались на меня. Все было в порядке. У меня как раз было столько.

Я что-то такое делал в кармане.

— Сейчас, сейчас,— бормотал я, а сам все еще держал руку в кармане.

Женщины глядели на меня. Кондуктор ждал. Женщины вопросительно глядели на меня. «Сейчас, сейчас»,— говорил я. Ничего не получалось, все было напрасно.

Наконец дамы не могли больше терпеть этого, они спросили:

— Ну в чем дело? Есть у вас деньги или нет?

— Есть, есть,— говорил я, вертясь и пританцовывая. А сам изо всех сил старался.

Ничего не получалось.

Пора сказать, что тут произошло...

За день до этого мы были в Риме. В поезде у меня случилось несчастье. Перед тем я только что разменял доллар, получил взамен несколько круглых монет. Я положил, опустил их в карман куртки моей— мелкий, пришитый больше для вида карман. И вот, доставая платок, я вместе с ним выдернул и монетки. Они раскатились все в вагоне по полу и закатились под диван. Ну и черт с ними, я не полез. Но одна монета осталась. Серебряная монета, огромная, как юбилейная медаль. Чтобы ее сохранить, я, как та бабка, что едет в город на базар, завязал эту круглую монету в платок и для верности затянул и узлом.

И вот, обламывая пальцы, я незаметно для других пытался развязать его там. У меня ничего не получалось. Я даже весь взмок.

Не мог же я на виду у моих дам и на виду у всех, как ни в чем не бывало, достать платок из кармана и начинать развязывать его.

Наконец я, ух, победоносно торжествуя заранее, развязал этот злополучный узелок, извлек эту большую с профилем итальянки, круглую, блестевшую как месяц, драгоценную монету в пятьдесят лир.

Он посмотрел на мою руку, отвернулся и сказал, что с нас нужно сто двадцать. Сорок лир с одного, сказал кондуктор, а нас трое...

— Но у меня больше нет!

Хорошо, что он не слыхал, не слышал, не понимал.

Обескураженный, я спросил еще, возьмет ли он доллар. Но он и тут мотнул головой. Нет, доллар он не возьмет. В магазине, там взяли бы, а здесь нет...

Нам оставалось только сойти.

Никто из тех, кто был в вагоне, не повернул головы, все сделали вид, что ничего не произошло. Деликатный народ итальянцы! Никто не повернул головы. Хотя все, конечно, видели, как вошли какие-то люди, не знающие языка, у которых не оказалось денег.

Женщины мои плакали.

По-видимому, мы уже опоздали. Корабль наш у шел.

Все-таки мы решили пока идти по линии, в ту сторону, куда шел этот трамвай. Нас отпустили всего на два часа, и мы уже пи па что не надеялись. Но не прошли мы, наверно, и полкилометра, как трамвайная линия повернула и мы увидели под фонарем на площади лошадку. В небольшом круге, обрисованном фонарем, стоял экипаж и где-то, в небе, высоко на уровне фонаря, сидел старик. Он спал.

— Эй! — крикнули мы ему туда.

— Порт, марино! — закричали мы.

Да, он нее понял и закипал головой. Порт, Марине. Он довезет.

— Доллар вы возьмете? — спросил я теперь заранее.

Да, доллар он возьмет.

Мы поехали. Дамы мои поднялись наверх. Я сел посередине. Мы сидели на мягких подушках, вверху у нас было что-то вроде тента.

Мы никогда не ездили в таком экипаже, так высоко. Мы двигались где-то между вторым и третьим этажами.

В руках у сидящего впереди нас возницы был длинным, на длинном шестике хлыст, а и ногах у нас стоял громоздкий, вроде старого фотоаппарата ящик, и в нем что-то тарахтело. Счетчик!

Лошадка, правда была захудаленькая, она была где-то внизу, а наш итальянец беспрерывно нахлестывал ее коротеньким

хлыстиком.

Спутницы мои визжали от удовольствия, а я самодовольно улыбался. Скоро появились уже знакомые прежние улицы и уже знакомые дома. Город спал.

Когда мы приехали в порт, на счетчике у нас не было и четырехсот лир, а корабль наш преспокойно стоял на рейде и даже еще не дымил.

Мы обрадовались... Мы прекрасно успели, мы зря волновались.

— Провезите нас,— сказали мы,— провезите нас по Санта Лючия!

Водитель послушно повернул лошадку и скоро мчал нас по залитой светом набережной, которая еще не спала. Шумной от толп и от прибоя.

Мы весело подъехали к самому носу теплохода, к его трапу и спустились наконец на землю. Я заглянул в кошелек и протянул ему снизу туда свой доллар. Последний, оставшийся у меня на Италию.

Он удивленно поглядел на эту бумажку и сказал, что этого мало. Нужно два доллара.

— Как так два! —тут уже закричал я.— Один час — один доллар!

Да, правильно, согласился он, один час — один доллар... Но это — до десяти вечера. А после десяти — двойная такса.

Я вытащил еще один, припрятанный мной подальше доллар. На этот раз действительно последний.

Мы прошли мимо дежурившего у трапа матроса и поднялись на палубу. Море было темно-синее. Неаполь тушил свои огни.