Печальный Лермонтов в изгнаньи

Качал беспутной головой,

И лучших дней воспоминанья

Пред ним теснилися толпой —

Тех дней, когда в хаосе света

Он, в чине гвардии корнета,

Блистал средь дам непобедим,

Когда улыбкою привета

На Невском дама полусвета

Любила поменяться с ним;

Когда, окончив курс столичный,

Он получил диплом отличный

На праздность, жизни кутерьму,

Когда талант его огромный

Уж не грозил его уму

Ни скорбью о беде народной.

Ни философским размышленьем

О ближних, обо всем твореньи..

Он вспомнил, как его учили

В военной школе, как хвалили

И как ласкали все его.

И звон бокалов, сердцу милый.

И много… Впрочем, уж всего

И вспомнить не имел он силы.

Без правильного воспитанья

(Поэт наш матери не знал)

И без научного познанья

Пустой избрал он идеал.

Другой поэт его прельщал,

Что женщин всех любил не в меру,

И, следуя его примеру,

Он сладострастье воспевал.

Развратно-наглая кора

Стихи поэта покрывала,

И мысль серьезная бежала

От вдохновенного пера.

Писал свой вздор он с наслажденьем,

Ни в ком искусству своему

Он не встречал сопротивленья:

И не наскучило ему!

И под вершинами Кавказа

Изгнанник Питера сидел,

Над ним Казбек, как грань алмаза,

Снегами вечными блестел;

И, далеко внизу чернея,

Как трещина—жилище змея, —

Вился излучистый Дарьял…

И, полон смысла, весь сиял

Вкруг Божий мир; но, улыбнувшись,

На все блестящий офицер

Взглянул как светский кавалер

И, папироской затянувшись,

Презрительным окинул оком

Творенье Бога своего,

И на челе его высоком

Не отразилось ничего..

И перед ним иной картины

Красы живые расцвели:

В роскошной Грузии, вдали

Меж кущей роз среди долины

Тамара юная идет,

То черной бровью поведет,

То вдруг наклонится немножко

И из-под юбки вдруг мелькнет

Ее божественная ножка…

И улыбается она,

Веселья детского полна.

Еще ничья рука земная,

Вкруг талии ее блуждая,

Ее за сиськи не держала

И под подол не залезала.

И были все ее движенья

Так страстны, полны выраженья,

Что, если б Демон, пролетая,

В то время на нее взглянул,

То, прежних братьев вспоминая,

Он отвернулся б и вздохнул…

Вот тут-то Лермонтов очнулся…

Да! Тема найдена. В мгновенье

Неизъяснимое волненье

Стеснило грудь. Он оглянулся…

Пустынно было все вокруг…

И мысль греха родилась вдруг.

Поэт дрожал. Он вдаль смотрел,

И страстью взор его горел.

И долго сладостной картиной

Он любовался; цепью длинной

Пред ним катилися мечты:

Тамара — ангел чистоты,

И Демон—дух разврата злого, —

Не может смысла быть иного:

Грех — хуй, невинность же — пизда!

И вот мелькнуло вдохновенье,

Как путеводная звезда.

То был ли призрак возрожденья

Иль к прежней жизни возвращенье?

Он был сюжетом восхищен,

И фон картины был знаком.

В нем чувственность заговорила

Родным когда-то языком,

Кровь приливала с юной силой..

Шептал он: «Грешный мой сюжет

Не пользу принесет, а вред:

Народу будет он отравой,

А мне позором или славой..

Но нет! не посрамлю мундира,

Который с честью я ношу,

На удивленье всего мира

Совокупленье опишу!

Вот тема: девочку любую,

Невинную еще, младую,

Коварным словом искушенья

Привесть в такое возбужденье,

Чтобы сама она легла

И грешнику, хоть было б больно,

В порыве страсти добровольно

Свою невинность отдала»

Поэт-поручик тут вскочил,

Для вдохновенья подрочил —

Светился гений в томном взоре, —

И грешную поэму вскоре

Он для потомства настрочил.