Ой, в солдаты многих, говорят,

Брали из Большого Карачая.

В Карачае матери солдат

Вдаль глядели, слезы утирая,

Вдаль глядели, слезы утирая.

По чугунке горцев молодых

Отправляли, жен их не жалели.

Стали для солдаток молодых

Широки их брачные постели,

Широки их брачные постели.

Есть и в нашем Карачае, ой,

Как везде, начальники и судьи.

Жить нам не дают, считая, ой,

Будто инородцы мы — не люди,

Будто инородцы мы — не люди.

По чужим дорогам скачут, ой,

Парни из Большого Карачая,

Не поют они, не плачут, ой,

Скачут молча, что их ждет, не зная,

Скачут молча, что их ждет, не зная.

Много ль их останется в живых?

Поглядишь, и тот уже не дышит.

Бога молят матери за них.

Но земля дрожит, и бог не слышит,

Но земля дрожит, и бог не слышит.

Ехал на коне Хажи-Али,

Подоткнув края черкески белой.

Пули на краю чужой земли

Отыскали молодое тело,

Отыскали молодое тело.

Там и умирал он, где упал,

На чужой земле в помятом жите.

Он своим товарищам сказал:

«Вы моих сирот усыновите,

Вы моих сирот усыновите.

Передайте Даумхан моей,

Что ее покойник не осудит:

Если друг посватается к ней,

Пусть выходит и меня забудет,

Пусть выходит и меня забудет.

А посватается недруг мой —

Лучше пусть вдовою остается,

Ожидает мужа, хоть домой

Муж ее вовеки не вернется,

Муж ее вовеки не вернется».

Ой, в солдаты многих, говорят,

Взяли из Большого Карачая.

В Карачае матери солдат

Вдаль глядели, слезы утирая,

Вдаль глядели, слезы утирая.

Много взяли горцев молодых,

Многие давно уже убиты.

Плачут вдовы, да не слышат их

Спящие в чужой земле джигиты,

Спящие в чужой земле джигиты.