Марта вернулась к себе, успокоила львенка и тигренка, подняла сумку, положила туда патрончик и повесила сумку на полочку. Из соседней комнаты послышалась музыка. Зверята посматривали на людей, словно хотели спросить:
«Почему вы не даете нам поиграть?»
— Ну что, может быть, почитаем? — спросила Марта.
— Вам нужно больше ходить, ходить, пока не устанете, серьезно ответил Туо.
— А не составите ли вы мне компанию? — Марта заговорщически взглянула на него.
— Я хотел бы поработать. Никак не восстановлю формулу синтеза кварков.
— Ах, у вас на уме все наука да наука!
— О, если бы кто-нибудь на Земле вывел эту формулу, его озолотили бы!
— Золото, богатство! — вздохнула девушка. — Гоняясь за деньгами, люди расходуют самое ценное, что у них есть, — душу. Думаете, я не права?
— У нас на Филии ничего подобного нет. У нас нет наживы, понимаете? Нет ни у кого такого пристрастия — грести под себя, копить столько, сколько не нужно тебе и на всю жизнь. И металлы и минералы играют только естественную роль.
— А у нас есть металлы благородные, а есть и парии. В особом почете золото. Вы о золотой ванне читали? В Японии на одном курорте, кажется Фунабара, поставили золотую ванну. Все стремятся туда, хотя несколько минут купанья стоят очень дорого. Стремятся, как в Ватикан или в Мекку. А некоторые дошли до того, что грызут эту ванну, пытаясь откусить хоть кусочек. Зубы ломают, а все-таки грызут. Вот до чего дошла наша цивилизация!
— Странно, что у вас здесь не понимают дикости, да, в конце концов, и глупости эдакой алчности.
— Есть такие, которые понимают. Но ведь есть и сторонники кредо «Человек человеку волк».
Марта направилась к выходу. Туо молча пошел за ней.
Близился вечер. На озере было тихо, даже утки не плескались. Ветви плакучих ив напоминали золотистые струи, и по мере того, как заходило солнце, струи эти на глазах розовели, а затем обретали оттенки кармина.
Остановились за озером. Девушка тихо произнесла:
— Как это мерзко, когда знаешь, что тебя кто-то подслушивает. Противно и… страшно. Меня пугает это «ухо».
— Я вас понимаю. Марта. Но возьмите себя в руки, вам нельзя волноваться.
— Ах, Туо, хоть вы не говорите мне этого «нельзя»! Что за жизнь без волнений!
— Негативные эмоции разрушают нервную систему… Погодите, я еще не закончил. Когда я говорю, что вы должны щадить нервы, я имею в виду период выздоровления.
— Ну разве что так… — улыбнулась Марта.
Вернулись домой, уже когда смеркалось. Вскоре и Анита пришла.
Едва переступив порог, она смущенно сказала:
— Вчера я сумку забыла…
Марта указала глазами на полочку:
— Вот она, я повесила, чтобы эти шалунишки не могли: достать. — И погрозила пальцем зверятам, разлегшимся на ковре.
Туо стоял, скрестив руки на груди.
Анита взяла сумку, раскрыла ее, заглянула, как делала обычно, и молча защелкнула, словно ничего и не случилось. Туо побледнел. Он не сомневался, что Анита заметила «жучок». Заметила и промолчала! Это было непостижимо! Его Анита… его любимая Анита… Нет-нет, думал Туо, не вскрикнула она, сдержалась, чтобы там не поняли, что и х «ухо» разоблачено.
Но Анита начала разговор безо всякой осторожности. Держа в руках сумку, громко спросила:
— Ну как вы здесь без меня? Хорошо поработал, Туо?
За него ответила Марта:
— Окончательно извелся, выводя эту проклятую формулу!
— Какую? — встрепенулась Анита.
— Формулу обогащения! — засмеялась Марта. — Наверно, хочет стать миллионером.
Анита вопросительно посмотрела на своего Туо.
— Она имеет в виду формулу синтеза… — сказал он, переступая с ноги на ногу. В висках его словно гудели провода высокого напряжения. Ах, Анита, Анита!.. Значит, они уже знают о его приспособлении с бриллиантом…
— Эти формулы! — с притворной веселостью воскликнула Марта. — Как говорил у нас в колледже учитель: формулы как синие щуки, их очень трудно поймать.
— Энергетика на Филии базируется именно на реакции кварков, — продолжал Туо. — Принцип, естественно, мне известен, а вот…
— Что «а вот»?
— Формулу вывести трудно… — холодно процедил Туо и добавил: — Особенно в таких условиях, в такой атмосфере.
Какие-то нотки в его сдержанном голосе встревожили Аниту. Белые пальцы ее нервно зашевелились на черной сумке. Она бросила настороженный взгляд на Туо, потом на Марту. Почувствовала что-то неестественное, натянутое, какую-то холодную стену. И словно обухом ударило ее: докопались, разоблачили! Швырнула сумку на кушетку и, тяжело дыша, склонив голову, молча пошла к выходу. Туо постоял несколько секунд колеблясь, а затем пошел за ней. Марта поднялась, взяла тигренка на руки и беззаботно заговорила с ним:
— Ишь ты! Разве ты знаешь, что такое любовь? А зачем же суешь свой нос куда не надо? А ты, хулигашка, что смотришь? — легонько пнула она ногой львенка.
Потом пошла в соседнюю комнату и включила музыку.
Туо догнал Аниту в темной аллее возле медвежьего павильона. Услышав его шаги, девушка остановилась, оперлась на металлическую ограду и заплакала. Тишину нарушали самые разные звуки — похрапыванье зверей, их тяжелое сопенье, какие-то скрипы, карканье и фырканье. Девичий плач диссонировал со всем этим, был каким-то чужеродным, несвойственным этой тишине.
«Неужели звери счастливее людей? — подумал Туо, приближаясь к девушке. Плечи ее дрожали. — Что с ней происходит?»
Он положил руку на ее плечо, и Анита утихла. Стояли молча, она не меняла позы, и Туо погладил ее плечи.
— Анита!
Он произнес ее имя шепотом, едва слышно, но она встрепенулась, словно ее кольнули. Обернулась к нему лицом, тряхнула головой, откинув волосы, и заговорила, волнуясь и едва не плача:
— Да, это я принесла! Можешь ненавидеть меня, можешь убить. А еще лучше — брось меня в клетку, лучше среди зверей, чем среди людей. О, будь они прокляты, такие люди… они выследили, запугали меня, вынудили… Но теперь я ничего не боюсь, никого и ничего! Мне незачем жить, если ты…
— Анита!
— Я не хотела тебе зла. О, я не знала, как жжет стыд. Даже не догадывалась, какой он едкий, ядовитый. Нет-нет, отвернись от меня, я подлая, я… Хотела спасти тебя. И вот…
Она повернулась к нему спиной, облокотилась об ограду и снова заплакала. Туо взял ее обеими руками за плечи, повернул лицом к себе и прижал к груди. Держал ее в своих объятиях, пока она не перестала всхлипывать.
— Скажи, ты меня ненавидишь, да? — Она робко коснулась его локтя. — Ну что же ты молчишь? Ненавидишь?
— Нет, Анита, нет!
— Так ты простишь меня? Простишь, любимый мой? — прошептала она, едва шевеля губами.
Вспомнилось: рассказывал, как у них на Филии одна женщина простила своего обидчика. Так неужели же он…
— Нет-нет, не прощай, не надо! Только не думай, что я хотела тебе зла. Ну что я могла сделать, если кругом дикие звери?
В ее голосе слышались боль, горькое разочарование.
Туо гладил ее плечи, а она все шептала пересохшими губами:
— Знаешь, Фрага я еще не так боялась. Но его выгнали; вон. А этот… настоящий бульдог. Встанет из-за стола, и кажется, вот-вот зарычит и вцепится в горло. Как только представила себе, что ты попадешь в его руки… Сказал: им нужно, чтобы ты рассказал о кварках. Тогда выпустят. И я согласилась внести в квартиру Марты эту проклятую штуковину — чтобы хоть как-то выпутаться. А оказывается, запуталась еще хуже.
— Успокойся, Анита, дай же мне хоть слово сказать.
Она хотела закрыть ладонью его губы, но почему-то не решилась. Туо понял это и сам взял ее руку и поцеловал.
— Я боялся, что ты переменилась, стала чужой. А раз душа твоя чиста — я счастлив.
— Так ты прощаешь? Прощаешь мою слабость? Ну скажи, умоляю!
— Прощаю, успокойся. Это случайно. Ты сильная.
— Спасибо, милый! Спасибо, что веришь. Ведь я…
— Ничто нас не разлучит, Анита!
Она молча припала к нему, схватила обеими руками за голову, наклонила и, встав на цыпочки, стала жадно целовать его лицо. Что-то шептали ее уста, дыханье смешалось с дыханьем Туо, и оба словно захмелели. Шли по темной аллее, сердца стучали так, что уже не слышно было звуков, царивших в вечернем зоопарке. И вообще ничего они не слышали, души их переполняло что-то волнующее и прекрасное. Шли оглушенные, удивленные и немного испуганные. Озеро. Темные ивы. Копенышко сена. Трава. И тишина, первозданная тишина. Может быть, именно такая была в раю, когда Адам увидел, как хороша Ева.
— Хочу ребенка, — прошептала Анита, опускаясь на сено. Любимый мой, единственный…
Археолог, человек средних лет с обветренным лицом и редкими волосами на голове, встретил Лаконтра и Туо с должной учтивостью.
— Милости прошу.
Передняя завалена была всякой всячиной. На полу, у стен, — какие-то камни, потемневшие обломки посуды, разбитые серые скульптурные изображения то ли каких-то богов, то ли сказочных существ; широкие подоконники тоже уставлены изделиями из стекла и цветных металлов; на стенах — черепа и рога разных животных.
Туо ступал с величайшей осторожностью, чтобы ничего не задеть и на что-нибудь не наступить, и на ходу посматривал на все эти экспонаты.
— Кое-что здесь еще в стадии обработки, — сказал хозяин, заметив его любопытство, — а есть и просто сувениры в память об экспедициях. Не успел все это привести в порядок: недавно вернулся.
В кабинете висели картины; большой рабочий стол завален был бумагами и разными канцелярскими принадлежностями.
Лаконтр представил археологу Туо, сказав только, что «этот юноша интересуется археологией и выдвигает оригинальные идеи». Хозяин приветливо посмотрел на Туо и предложил сесть. Ему тоже любопытно было послушать энтузиаста потому, что, по его словам, теперь редко встречается в их науке что-либо новое, свежее.
Расположились у круглого столика между двумя высокими стрельчатыми окнами — археолог и Туо визави, Лаконтр — между ними.
— Так что же у вас интересного, юноша? — хозяин положил на стол руки со скрещенными пальцами.
Туо не знал, с чего начать, и взглянул на Лаконтра, словно ожидал его совета.
— Я не специалист, — сказал Лаконтр, обращаясь к археологу, — но то, что предлагает мой друг, заслуживает внимания.
— Что же именно?
Туо посмотрел в окно: справа — красная черепичная крыша, слева, поодаль от дома, — пологий скат горы и сосны на нем.
— Я хотел бы организовать раскопки в Сахаре, — сказал Туо. — С вашим авторитетом и вашими возможностями это, вероятно, можно сделать.
— Сахара велика, что именно вы имеете в виду?
— Я полагаю, по всей Сахаре, на каждом шагу, можно найти свидетельства высокой древней культуры. Но лучше начать где-то в центре.
Археолог встал, взял свернутую в трубку карту и расстелил ее на столе. Карта была так велика, что края ее свисали едва ли не до пола. На ней была изображена огромная пустыня. Вся карта была испещрена какими-то пометками, нанесены были на нее и пунктиры караванных путей, и зеленые пятнышки оазисов, и горные хребты.
— Речь идет не о той высокой культуре, о которой вы, археологи, говорите в связи с бронзовым или железным веком, продолжал Туо. — Культура, погребенная в Сахаре, гораздо выше современной цивилизации.
Археолог бросил на него вопросительный взгляд и промолчал.
— Если эта гипотеза… — начал Лаконтр, но Туо не дал ему закончить.
— Поймите, это не гипотеза, а совершенно достоверные сведения! — повысил он голос. — Сахара — это площадка, на которой был возведен Центрум, город-государство.
— Ничего себе площадка, — улыбнулся археолог, — три миллиона квадратных миль.
— Так ведь и город тоже был «ничего себе» — достигал стратосферы, и жило в нем около миллиарда человек. Трудно представить себе, что даже после взрывов кварковых бомб не осталось там ничего. Но допустим, что так оно и произошло температура не ниже той, которая возникает в недрах звезд, за несколько секунд расплавила и выпарила грандиознейшее сооружение, но ведь кратера-то нет! Выходит, то, что находилось в глубине коры, должно было остаться. Бункер «Археоскрипт» несомненно уцелел…
— Простите, — вставил археолог. — Я просил бы вас объяснить… Впервые слышу о городе… как вы его назвали?
— Центрум.
— Троя, Библос, Вавилон, Сидон, Баальбек — эти названия мне о чем-то говорят. Но Центрум… Простите, ни в каких источниках…
— Источники есть. Имеются даже изображения и планы.
— Быть может, вы имеете в виду Вавилонскую башню? Многие художники ее рисовали, естественно, прибегая к своему воображению.
— Я видел репродукции, — произнес Туо еле слышно. — Вавилонская башня — это детская игрушка в сравнении с Центрумом. Хотя, если вдуматься, не исключено, что навеяна она именно воспоминаниями о Центруме, что она подобие гигантского города, о котором последующие поколения помнили, как о давнем сне. Это возможно. Иначе на какой же почве могла возникнуть легенда о башне, которая касалась неба! Только темные люди, не зная истинной причины, акт разрушения приписали богу.
Туо рассказал археологу о своей планете Филии, о снимках Центрума, которые по сей день хранятся в тамошних музеях. И особенно детально — об Археоскрипте — своеобразном послании поколениям потомков.
Археолог слушал как-то напряженно, нервно. По всему было видно, что он не верит Туо, но делает вид, что его все это интересует.
Когда Туо умолк, хозяин забарабанил пальцами по карте.
— Центрум… Центрум… А что вы думаете, это таки интересно… — и он бросил многозначительный взгляд на Лаконтра.
— Интересная выдумка? — улыбнулся Туо, и археолог вздрогнул, ибо это была его мысль. — Говорите, пожалуйста, то, что думаете, я не обижусь.
— Ну что ж, — замялся археолог, — все это, право, интересно, и, если бы не было у меня сейчас срочной работы…
Туо встал: стройный, красивый, как лотос.
— Не верите вы мне, не верите ни на йоту. А ведь то, что Центрум существовал, да еще и долгие тысячелетия, совершенно точно — так же, как то, что у вас в кармане — приглашение на симпозиум африканистов и что мысль о нем не давала вам покоя последние минуты.