Аппарат приземлялся по большой спирали, снежная страна оставалась уже вверху, а на ее месте возникли яблони, за ними — вишни, виноградники, цветники, поляны зеленой травы, пальмовые леса — и все под окнами. Каждая семья имеет свой участок, ароматный кусок природы на металлических плечах Центрума. И над участками этими ничто не нависает, кроме неба.

Бесконечными поясами спускаются террасы все ниже и ниже.

И вот уже аппарат — на одной из площадок внизу, и девушки вышли к какому-то величественному порталу. Уже на пороге увидели, что это вход в город — далеко-далеко уходила прямая как стрела дорога, залитая белым светом. Таких дорог с движущимся полотном — целая сеть. Туо объяснил:

— Их тысячи и тысячи километров. Они стремятся к кольцевым магистралям, опоясывающим Центрум. В опорных колоннах лифты. Каждая квартира имеет выход к лифту и к одной из кольцевых магистралей.

А вот широкая труба, таких много со всех сторон, — это стартовые каналы для ракет. Отсюда устремляются они во все части света. Без грохота и грома, а используя магнитное поле Земли.

В Центруме есть не только склады с необходимыми запасами продовольствия и прочих изделий, здесь размещены и фабрики, которые все это изготовляют. И производство конечно же максимально автоматизировано, даже ремонт и профилактика. Стадионы и театры, школы, институты, академии, клиники — здесь есть все, необходимое для нормальной жизни человека.

Девушки слушают объяснения Туо, гуляя среди толпы жителей Центрума, которые спешат по своим делам. Какие широкие улицы! Забываешь, что над головой — бесконечное множество этажей и миллионы тонн металла, камня, пластика, земли. Свет дневной, нормальный солнечный свет. Просторно, свободно! Дышится легко, тело звенит, как после морского купанья. «А вы идите, идите, не останавливайтесь!» — говорит Туо, и Марта, посмотрев себе под ноги, делает по движущемуся полотну шаг, потом другой, третий… «Смелее, Марта, — говорит ей Анита, — не бойся, вот так, вот так, так! Ты будешь ходить, будешь!» — «Буду? Конечно, буду! — думает Марта. — Я ведь уже хожу!»

А люди кругом, лица у них золотистые. Марта вспоминает, что это Африка, и удивляется, что не видно ни одного негра. Ни одного черного, и даже желтого, и даже совсем белого лица!

Ни одного! Вот уже сколько времени идут они мимо больщих зеркальных витрин, мимо стен, покрытых фресками и мозаиками, тысячи людей прошло уже им навстречу — и все одного цвета. Разве тогда в Африке не было негров?

Туо объясняет: не было. И не только в Африке, а вообще нигде. И не только негров, не было ни желтых, ни краснокожих, ни белых. Не было рас, антропологических отличий, все люди были одинаковы. Вероятно, они и не подозревали, что такое возможно — разделение человечества по цвету кожи.

«А откуда же взялись расы?» — удивились девушки.

«Я думаю, они — последствие радиации, — сказал Туо. Пигментация кожи дифференцировалась после того взрыва, той катастрофы, которая уничтожила Центрум».

«А разве тогда была война?»

«Да, по всей вероятности, государства, находившиеся на Атлантиде, напали на Центрум… А они имели доступ к мощнейшим источникам энергии — синтезу кварков. Очевидно, во время войны погибли и Атлантида, и Центрум. Цивилизация канула в небытие, а тех потомков, которые случайно уцелели, радиация привела к мутациям. Вряд ли можно истолковать все это иначе. История Центрума не знала цветных людей. А когда исчез Центрум, исчезла Атлантида — появились расы».

Исчез Центрум…

И девушки увидели вокруг себя пустыню. Вместо движущегося полотна — отвердевший песчаный пирог, обдуваемый горячими ветрами, а вместо фресок и мозаик — холмистая даль, мертвый простор.

— Ступайте, ступайте, не стойте!

Марта слышит голос Туо и открывает глаза.

Мираж исчез. Ни Центрума, ни пустыни, а просто-напросто стоит она посреди своей комнаты, стоит на своих собственных ногах, а в нескольких шагах от нее мать простирает к ней дрожащие руки — точно так, как в детстве:

«Иди, маленькая, ко мне, иди ко мне!» Марта хлопает глазами, смотрит на мать, на Туо, на Аниту, ощущает, как дрожат колени, как силы ее покидают, и она падает на ковер. Опершись на руки, поднимает голову. Туо отстраняет мать — та хотела помочь Марте подняться.

— Не надо. Она может встать и сама, — твердо произносит он. — Вставайте, Марта, вставайте на ноги!

Когда она, пересиливая себя, встает на колени, мать снова бросается к ней, но Туо опять ее останавливает. Мать опускает руки, крестится.

Марта поднимается, сильно напрягаясь, качаясь, будто под хмельком, но в конце концов встает, выпрямляется!

— А теперь идите, идите к креслу!

Ах, это тело! Какое оно тяжелое, как тяжко нести его на ногах! Лицо Марты скривилось от боли, но она переставляет свои тяжелые ноги, свои непослушные ноги и направляется к креслу. Несколько шагов осталось — дойти бы, дойти!..

И она дошла. Села, облегченно вздохнула и улыбнулась. Улыбнулась устало, блаженно и счастливо. И все улыбнулись вместе с ней.

Туо вытер себе платком пот с лица.

— Так все это на самом деле было — Центрум и Атлантида? спросила Марта. — Все это правда?

— Правда, — ответил Туо. — Сохранились у нас на Филии не только легенды, но и снимки, фильмы, сотни фильмов. Не исключено, что весть о катастрофе подкосила Штурмана, первым ступившего на поверхность Филии.

17

Витают над Филией сказки…

Право же, кто в детстве не знал чарующей легенды о белых-белых птицах, которые летят на Филию с далекой Земли, такой далекой, что не видно ее даже в телескоп. А они летят и летят сквозь бездну холодного космоса — такие нежные, такие милые, такие прекрасные комочки живой жизни. Летят в твое детство и поселяются в твоем сердце навсегда.

Летели белые птицы и к маленькому Туо. Мать брала его ладошку в свою и выводила в сумерки синего вечера.

— Вот видишь, сыночек, золотая звездочка? А вокруг нее вертится Земля — планета наших прадедов. Оттуда летят к нам белые птицы.

— Такие, как в фильме?

— Такие, сынок.

— Ой, поскорее бы они прилетели! Я соскучился по ним, я их люблю!

Туо рос, начал учиться, а птицы все еще были в пути. Но вот однажды разнесся среди детей слух: прилетели! Вихрем помчались мальчики и девочки в лес, притаились в кустах, смотрят, слушают. Деревья тоже встрепенулись в ожидании, им ведь тоже тоскливо стоять в тишине, без птичьего пенья. Но птицы так и не появились. И пошла малышня домой, утирая слезы.

Мама приласкала маленького Туо, утешала, гладила по головке. Тихонько пела о белых птицах: лететь им далекодалеко, а они все летят и летят, помахивая белыми крыльями, нужно ждать, нужно долго ждать свою птицу.

Минуло детство, промелькнуло отрочество, пришла юность. И проснулось в душе неодолимое стремление к Земле, к этой затерявшейся во Вселенной точке, откуда пришли далекие предки. Это было что-то посильнее любопытства, немой крик души, ее миллионолетняя боль. Быть может, слышал Туо плеск праокеана и шум пралеса, передававшийся по наследству через многие поколения и сохранившийся в какихто клетках мозга…

— Отец, неужели на протяжении тысячелетий никто так и не попробовал побывать на Земле? — спрашивал Туо, и глаза его блестели.

— Пробовали… — отвечал отец. — Находились храбрецы. Только никто из них не вернулся. То ли гибли в космосе, то ли оставались на Земле — неизвестно.

— Я хочу побывать на Земле.

— Понимаю тебя, сынок. У меня тоже была такая мечта. И отец рассказал о своей научной работе, об исследованиях пространства, времени, которые могли открыть совершенно новые пути и способы коммуникаций. Туо с большим энтузиазмом включился в работу. Речь шла о том, чтобы использовать кривизну пространственно-временного континуума, вызвать такое его преломление, при котором намеченные точки сближались бы мгновенно. Это означало, что из Филии можно было бы переместиться на Землю так же легко, как в соседнюю комнату.

О белые птицы детства! Зачем вы поселились в душе? Почему не даете покоя?

Лаконтр выпил рюмку рома.

— Совершенно фантастическая идея, — сказал он, глядя на Туо, который сидел задумавшись, вероятно, все еще под впечатлением воспоминаний. — Никаких действительно научных обоснований.

— Но я все-таки здесь, — выпрямился Туо. — Разве это не доказательство?

Лаконтр выпил еще.

— Ну, знаете… Вас я считаю гениальным человеком. Но ведь и у нас были когда-то гении. И очень яркие. Ну хотя бы Леонардо да Винчи.

— А откуда отец знает, — перебила Марта, — может быть, Леонардо явился именно с Филии. Ведь биография его неизвестна. А все, что он делал, опережало время на целые века.

— Ты еще скажешь — и Свифт, и Ньютон.

— И это не исключено. И может быть, даже и Эйнштейн.

— Фантазируй, доченька, фантазируй!

— А что сказал бы отец, если бы, ну, положим, лет сто назад кто-нибудь сообщил ему, что можно будет со временем разговаривать через океан, да и не только разговаривать, но и видеть из Парижа то, что делается где-нибудь в Монреале? А ведь сто лет назад уже изучали электрические явления. И что, если бы кто-нибудь рассказал о радио, телефоне и телевидении тысячу лет назад?

— Наверно, сожгли бы на костре, — сказала Анита.

— А теперь сажают в психушку… — с горечью произнес Туо.

— А как же тебе все-таки удалось добраться до Земли? спросила Анита.

— Это тебе так же трудно понять, как египетскому фараону — устройство кибернетической машины.

— А все-таки? — не унималась девушка.

— Любознательный ребенок, — усмехнулся Туо. — Ну как ты поймешь, если я скажу, что мы изобрели пространственно-временной усилитель? Видела мой бриллиант? Это главная деталь. Дать ему питание, обозначить точку координат и… — Туо обвел всех взглядом и убедился, что слушают его с интересом, даже Луиза, которая и на этот раз забыла снять фартук.

— И что же он усиливает, этот усилитель?

— Кривизну пространства и времени. С его помощью можно мгновенно перенестись в заданную точку.

— И в Нью-Йорк? Вот так легко и просто?

— В том-то и дело, что не легко и не просто. Небезопасно. Малейшая ошибка — и сверзишься в океан, или окажешься на мачте высоковольтной линии, или угодишь под машину. Или хуже того — попадешь на какую-нибудь военную базу. На моем летательном аппарате была досконально рассчитанная система, и я очень удивился, когда вместо Центрума увидел пустыню. Подумал: ошибка в расчетах. А выходит, вычисления мои были правильными.

Анита склонилась к его плечу.

— Восстанови свой аппарат, милый Туо! Мне так хочется увидеть Филию!

Туо посмотрел на Лаконтра, вертевшего в руке пустую рюмку, и сказал:

— Я хотел бы перебросить на Филию птиц.

— За этим дело не встанет. Чего-чего, а птиц я вам подберу. Как в Ноев ковчег — всех по паре. Только работайте над своим аппаратом. Если потребуются какие-нибудь материалы, скажите, сразу же закажу. Я, откровенно говоря, не очень-то верю в вашу затею, но, раз вы так хотите, сделаю все, что смогу.

— Возьмем голубей! — всплеснула ладонями Анита. — Это ведь, наверно, именно они птицы твоего детства!

— Даже трудно себе представить, — мечтательно проговорил Туо, — леса оживут… Наполнятся щебетом, свистом, трелями, клекотом… Птицы будут перелетать с ветки на ветку, с вершины на вершину, кружиться будут в нашем небе. О, если бы мне увидеть птиц в небе Филии! Анита, я был бы тогда самым счастливым человеком!

— А как бы радовались дети! — сказала Марта. — Дети любят птиц и животных, потому что они ближе к природе.

— Взрослые тоже любят, — сказал Лаконтр. — Вы замечали, какие у собак умные глаза? А у лошадей? Ночью, когда они смотрят на свет, — это большие переливающиеся изумруды.

Не выдержала и Луиза, повеселела и, подмигнув, тоже высказалась:

— А мне больще всего нравятся цыплята, хорошо прожаренные!

Все рассмеялись. Кроме Туо. Он словно ничего и не слышал: вспоминал сказки, и белые птицы детства все летели и летели сквозь холодный космический простор.

18

— Ox и смешной!

— Ну и шалунишка!

— Ишь озорник! Ты ведь ее порвешь!

— Ничего, пусть себе играет!

Туо и Марта, смеясь, наблюдали, как львенок таскает по ковру Анитину сумку. Вчера она забыла ее на кушетке. Львенок схватил и потащил в зубах по всей комнате. Вертит мордочкой, наступает лапками, спотыкается, падает, снова вскакивает и снова охотится за несчастной сумкой.

— Цирк! Аттракцион! — хохотала Марта, по-утиному ковыляя за львенком. — Держи его!

Тигренок лежал в кресле, положив морду на лапы, желтыми глазами смотрел за сумкой — туда-сюда, сюда-туда. А она так и мелькает! И в конце концов тигренок не выдержал — спрыгнул с кресла, схватил сумку зубами за ручку. Львенок — к себе, тигренок — к себе. Тянут-потянут — в разные стороны. Уперлись лапами в ковер, нацелились веселыми глазами. Ну и потеха!

— Пора забрать, порвут, — сказала Марта.

Но едва она приковыляла и протянула руку, зверята зарычали, рванули еще разок, да как следует, и сумка раскрылась. На ковер выпал какой-то небольшой серебристый патрончик. Тигренок ткнул его лапой и давай катать.

— Ах ты сорванец, ах ты босяк! — рассердилась Марта. — А ну отдай!

Туо, едва увидел этот патрончик, побледнел. Веселость его как рукой сняло. Лицо помрачнело, брови насупились, на лбу появились морщинки. Быстро подошел к Марте, схватил ее за руку, — пусть себе забавляются.

Молча повел удивленную девушку в соседнюю комнату, включил едва ли не на полную мощность приемник и сказал ей на ухо:

— Это микрофон.

— Какой микрофон? — вопросительно глянула на него Марта.

— Вот этот патрончик.

— Это микрофон?

— Да. Все, что мы здесь говорили, записано там, у них…

— Какой ужас! Что же делать?

— Положите его на место, пусть будет так, как было. Чтобы они не догадались, что мы… Видите ли, мне нужна еще хотя бы неделя.

— Хорошо, хорошо, так и сделаем.