Конан ощупал кольцо в стене и натянул цепи, державшие его на кольце. Руки были свободны, но он знал, что даже с его удивительной силой он не сможет разорвать ни одного звена.

Они были толщиной с его палец, конец цепи прикреплен к массивному железному обручу, стянувшему поясницу. Человек послабее Конана мог бы умереть от одного только веса этих оков. Запоры и замки невозможно разбить даже молотом. Кольцо проходит через всю стену и зажимается с другой стороны. За кругом света полная мгла. Страшно…

Все суеверные страхи варвара, спавшие в душе, прикрытые логикой цивилизации, стали теперь просыпаться. Примитивное воображение населяло подземелье чудовищными формами жизни. Разум говорил Конану, что его заперли не как обычного пленника, и оберегать не собираются. Он брошен в этот каменный мешок, чтобы здесь умереть. Он проклинал себя за то, что отказался от предложения победителей, однако его упрямое мужество восставало, и он знал, что и сейчас его ответ был бы тем же. Никому он не продаст своих подданных. Он думал только о себе, когда овладел троном, но теперь он в ответе за свой народ.

Конан вспомнил об отвратительной угрозе Тзоты и застонал от ярости.

Это не просто болтовня! Люди значат для мага не больше., чем насекомые. Нежные руки, ласкавшие Конана, губы, прижимавшиеся к его губам, груди, дрожавшие под его страстными поцелуями… И со всех этих девушек сдерут их нежную кожу, белую, как слоновая кость, розовую, словно лепестки цветка… Из горла Конана вырвалось такое рычание, что если бы кто-нибудь услышал его, он не поверил бы, что это рычит человек.

Дрожащее эхо напомнило ему о его положении. Конан испуганно вглядывался в тени и вспоминал рассказы о жестокости Тзоты. По его телу пробежала дрожь, когда он понял, что находится в тех самых легендарных Залах Ужаса, о которых говорили только шепотом — о туннелях и тайниках, где Тзота производил опыты над людьми и животными и, как говорили, даже над демонами. Ходили слухи, что Генальдо, сумасшедший поэт, посещал эти каменные мешки по приглашению мага и видел то, на что потом намекал в поэме: «Песни подземелья». Говорили, что намеки эти — отнюдь не плод больного мозга. Мозг этот разлетелся однажды под ударом топора Конана в тот день, когда Конан защищался против убийц, хитростью введенных во дворец безумным поэтом. Но слова мрачной поэмы запомнились навсегда и теперь заставляли дрожать плененного короля.

Внезапно киммериец услышал легкий шелест и насторожился, предчувствуя леденящую кровь опасность. Что-то, шурша, скользило по камню. Холодный пот выступил на лбу Конана, когда в круге бледного света он увидел нечто неопределенное, но колоссальное и устрашающее. Создание выпрямилось, слегка покачиваясь, в темноте блеснули желтые глаза. Мерзкая треугольная голова появилась перед его вытаращенными от ужаса глазами, из тени возникли чешуйчатые кольца невиданных размеров рептилии.

Такой змеи Конан и представить себе не мог: не менее восьмидесяти футов длины, с заостренным хвостом и треугольной, с лошадиную, головой. Чешуя холодно светилась, белая, как лед. Эта змея, конечно, родилась в темноте, однако ее глаза все отлично видели. Она свивала свои кольца прямо перед пленником, голова на изогнутой шее покачивалась в нескольких сантиметрах от его лица, раздвоенный язык почти касался губ Конана, высовываясь и прячась, отвратительный запах чудовища вызывал тошноту. Огромные желтые глаза жгли Конана, и он смотрел в них, не отрываясь, как волк в западне. Он боролся с желанием схватить мощными руками шею чудовища — здесь, под челюстью. С силой, превосходящей понимание цивилизованного человека, он раздавил однажды затылок питона в страшной борьбе на берегах Стигии — в те времена, когда еще был корсаром. Но эта змея была ядовита: он видел громадные, длиною в фут, клыки, изогнутые, как турецкая сабля, с них стекала бесцветная жидкость. Он инстинктивно чувствовал, что она смертельна. Может быть, ему и удалось бы раздавить этот треугольный череп, страх удвоил бы его силы, но он знал, что при малейшем движении чудовище ударит, как молния.

На что он надеялся, оставаясь абсолютно недвижным? Он не руководствовался разумом: ведь разум сказал бы ему, что он только отодвигает смерть. Стоит раздразнить змею, и она кинется на него!

Змея вытянулась во всю свою длину и высоко подняла голову, рассматривая факел. Капля яда упала на голое бедро Конана — словно раскаленное железо обожгло его. Нестерпимая боль пронзила мозг Конана, но ни один мускул его не дрогнул.

«Рубец останется до самой смерти», — мелькнула бесполезная мысль.

Змея покачивалась над ним, ожидая, когда вспыхнет искра жизни в этом неподвижном теле. Но вдруг лязгнула железная дверь, невидимая в темноте.

Змея, недоверчивая, как все змеи, в тот же миг скрылась во мраке. Дверь отворилась, решетка исчезла. Огромный черный силуэт двинулся к Конану. Вот он вошел в круг света от факела, и король увидел перед собой совершенно голого негра, державшего в одной руке шпагу, а в другой — связку ключей. Негр обратился к нему на языке побережья, и Конан ему ответил: он знал этот язык с тех самых пор, как пиратствовал на берегах Куша.

— Много лет я мечтал встретиться с тобой, Амра, — сказал негр, называя Конана именем, под которым его знали кушиты: Амра — Лев. Белые зубы на черном лице сверкнули в улыбке. — Я решился на многое, чтобы увидеть тебя. Посмотри, вот ключи от твоих оков!

— Я украл их у Шукели. Сколько ты дашь за них? — И он побренчал ключами перед носом Конана.

— Десять тысяч золотом, — быстро ответил Конан.

— Мало! — вскричал негр. — Слишком мало за тот риск, которому я подвергаюсь. Из темноты могут вылезти собаки Тзоты и сожрать меня, и, если Шукели заметит, что я украл ключи, он повесит меня… Ну, сколько дашь?

— Пятнадцать тысяч золотом и дворец в Пуатоне, — пообещал Конан.

Негр зарычал и затопал ногами в пароксизме варварской радости.

— Больше! — кричал он. — Я хочу больше! Что ты мне дашь?

— Ах ты, черная собака! — взревел Конан с вспыхнувшей яростью. — Будь я свободен, я бы тебя раздавил! Не послал ли тебя Шукели, чтобы поиздеваться надо мной?

— Шукели ничего не знает, белый человек. — Негр заглянул в глаза Конану.

— Я тебя знаю давно, с того самого дня, когда был вождем свободного народа! А потом стигийцы увезли меня и продали на север. Ты забыл разграбление Абубы, когда твои морские волки вторглись туда? Перед дворцом короля Аджаги ты убил моего брата, а я убежал. Теперь я требую у тебя цену крови, Амра!

— Освободи меня, и я заплачу тебе твой вес в золотых слитках, — буркнул Конан.

Налитые кровью глаза негра дико сверкнули. Зубы ослепительно блестели при свете факела.

— Ты такой же, как все вы, белые собаки. Но для черного человека золото никогда не оплатит кровь. Цена, которую я требую — это твоя голова!

Последнее слово прозвучало безумным криком, и мрачное эхо вернуло его. Конан застыл, оцепенев: неужели его зарежут, как барана? И вдруг над плечом негра он увидел что-то, раскачивающееся в темноте.

— Тзота никогда ничего не узнает, — хохотал негр. Он упивался своим триумфом, был опьянен своей ненавистью, и не мог почувствовать смерть, стоявшую уже за плечами. — Он не скоро спустится в подземелье, а к тому времени демоны уже вытащат твои кости из цепей, Амра! А у меня будет твоя голова!

Он расставил огромные ноги и поднял массивную шпагу. Крепкие мышцы перекатывались под черной кожей, блестели под светом факела. В ту же секунду гигантская тень сзади него выпрямилась и ударила…

Звук удара эхом отозвался в подземелье. Толстые губы негра раскрылись от боли, но ни одного звука не вырвалось из них. Удар треугольной головы отбросил черное тело в конец коридора; извивающаяся масса скользнула за ним, обвила его сверкающими белыми кольцами, и Конан услышал страшный хруст костей. Шпага и ключи выпали из рук негра, связка лежала теперь у самых ног Конана.

Он хотел наклониться, но цепь оказалась слишком короткой. Задыхаясь от диких ударов сердца, Конан сбросил сандалию, подцепил ключи пальцами ноги, а затем поднял ногу и жадно схватил связку, едва удержавшись от торжествующего крика.

Еще минута — и он свободен. Конан подобрал шпагу, огляделся. Глаза его встретили темноту, в которой змея волокла что-то раздробленное, ничем уже не напоминающее человеческое тело. Конан повернулся к открытой двери. Несколько шагов, и он уже на пороге, но под сводами раздался резкий смех, решетка с шумом захлопнулась, и упала тяжелая щеколда. Сквозь брусья он увидел ухмыляющуюся физиономию: евнух вовремя хватился своих ключей. Но как же он не заметил шпаги в руках пленника? Безбожно бранясь, с быстротой кобры Конан метнулся к евнуху. Широкое лезвие просвистело между брусьями, и смех Шукели превратился в хрип. Евнух согнулся пополам и упал, схватившись за живот, откуда вылезали внутренности.

Конан даже застонал от удовольствия. Однако он оставался пленником. Что толку в ключах, если замок открывается только снаружи? Его ловкие пальцы сказали ему, что брусья тверже шпаги: если он попытается перерубить их, то лишь сломает свое единственное оружие. Но он увидел метки вдоль этих мощных брусьев, метки, похожие на укусы, и с дрожью подумал, какие же чудовища так страстно атаковали этот барьер?.. Ничего не поделаешь: надо искать другой выход. Взяв факел, он углубился в коридор, держа в другой руке шпагу. Ни змеи, ни ее жертвы… Только длинная борозда крови на плитах.

Молчаливая тьма, едва пробиваемая мигающим светом факела, сомкнулась над ним. Там и сям попадались какие-то боковые ходы, но Конан упрямо шел вперед по главному коридору, внимательно глядя под ноги, чтобы не попасть в какую-нибудь ловушку. Вдруг он услышал жалобные всхлипывания: плакала женщина. «Наверное, одна из жертв проклятого мага», — подумал Конан и пошел на звук плача, свернув в туннель еще более узкий, сырой и мрачный.

Рыдания становились все громче. Подняв факел, Конан увидел, что в темноте кто-то есть. Он подошел ближе и остановился в ужасе. У ног его что-то двигалось — что-то, похожее на человека. Тело, казалось, было сделано из желатина, вместо рук и ног — щупальцы, как у осьминога, рыдания вырывались из огромного лягушачьего рта. Выпуклые глаза увидели Конана, рыдания превратились в смех, и чудовище подползло прямо к нему.

Конан отступил и, повернувшись, бросился бежать со всех ног по туннелю, не осмелившись пустить в ход шпагу. Может быть, эта тварь и была земной, но вряд ли шпага остановит ее. Конан бежал что есть мочи и слышал за собой мягкое шлепанье существа и дикий, но человеческий смех. Он слышал такой смех похотливых женщин Шадизара в Городе Роскоши, где молодых рабынь раздевали догола на подмостках публичного рынка. Каким дьявольским искусством Тзота мог дать жизнь такому созданию? Тут, конечно, попирались все законы природы.

Конан бежал и бежал. Вот он пересек нечто вроде квадратного зала, где скрещивались два туннеля. Он не сразу увидел на полу маленькую темную кучку, он не сумел ее обойти, споткнулся, резко вскрикнул и упал. Факел выпал из его руки, покатился по каменному полу и погас. Ошеломленный падением, Конан полежал какое-то время, потом встал и осторожно пошел вперед, вытянув руки. Факел он искать не стал, все равно нечем было зажечь его. Неизвестно, сколько он шел так в полной темноте, но внезапно инстинкт варвара предупредил его о неминуемой опасности. Конан остановился. Однажды он испытал нечто подобное, когда оказался ночью на краю пропасти. Теперь он опустился на колени и стал ощупывать пол. Очень скоро он обнаружил, что стоит на краю колодца. Конан протянул над ним руку и с трудом дотянулся концом шпаги до противоположного края. Конечно, он мог перепрыгнуть колодец, но решил, что это опасно. Значит, он свернул куда-то в сторону и главный туннель остался позади.

Он уже собрался повернуть назад, как заметил слабое колебание воздуха: призрачный ветер, выходящий из колодца, шевелил его черные кудри. Неужели колодец выходит на землю? Нет, этого не может быть! Ведь он в подземелье, в чреве горы, под улицами города. Но откуда же ветер? Слабое ворчание трепетало в нем, будто где-то очень далеко били мощные барабаны. Холодная дрожь пробежала по телу Конана.

Он поднялся и отступал до тех пор, пока из колодца не показалось НЕЧТО.

Конан не мог сказать, что это: он абсолютно ничего не видел, он только чувствовал присутствие недоступного, невидимого разума, дьявольски взлетевшего над ним. Конан повернулся и побежал обратно. Очень далеко, в глубине туннеля, он заметил крошечную красную искру. Он побежал к ней, налетел на каменную стену и увидел искру у самых ног. Это был его факел, огонь погас, но тлел еще уголек. Конан поднял факел и принялся раздувать огонь. Огонь замерцал и поднялся. Конан вздохнул с облегчением и вернулся в зал, где расходились туннели. И вдруг пламя заколебалось, как будто на огонь кто-то дунул. Конан снова ощутил чье-то присутствие и поднял факел.

Он ничего не увидел, но смутно чувствовал, что кто-то, неосязаемый и невидимый, парит в воздухе, да еще изрыгает дикие непристойности. Конан не слышал их, он их чувствовал. Он завертел шпагой над головой, и ему показалось, что он раздирает паутину. Дрожа от ужаса, Конан бросился в туннель, чувствуя за собой горячее зловонное дыхание.

Выскочив в широкую галерею, он наконец освободился от невидимого присутствия. Он снова пустился в путь, напряженно ожидая появления рогатых или косматых чудовищ. Он слышал осторожные, скользящие шаги, в проемах мелькали тени, вдруг раздался демонический хохот гиены и в завершение — человеческий голос, произносящий отвратительные, богохульные слова. Однако рядом с ним, в галерее, не было никого. И Конан скоро понял почему: сзади раздался шорох — тяжелое тело скользило по галерее.

Конан мгновенно погасил факел и бросился в один из проемов. Мимо проползла гигантская змея, отяжелевшая от последней трапезы. Рядом с Конаном что-то застонало от ужаса и убежало в темноту. Как видно, главная галерея была охотничьей тропой змеи и все оставили эту галерею ей.

Что ж, змея была наименьшим из зол. Конан испытывал к ней даже некоторые дружеские чувства, когда вспоминал рыдающий и хохочущий ужас или то создание, которое появилось из колодца. Змея, по крайней мере, земная: это ползучая смерть, но она угрожает лишь телу, она не нападает на душу и разум.

Теперь он шел за змеей следом, снова раздув свой факел, держась от змеи на почтительном расстоянии. Но он не сделал и нескольких шагов, как из ближайшего бокового туннеля раздался чей-то мучительный стон. Осторожность советовала Конану продолжать идти за змеей, но пересилило любопытство. Конан поднял повыше факел, от которого уже мало что оставалось, и то, что он увидел, ошеломило его, хотя, казалось бы, он ожидал всего.

Он стоял перед обширной камерой, закрытой высокой решеткой от пола до потолка, прочно вделанной в камень. В клетке маячил силуэт, который показался Конану человеком или, по крайней мере, чем-то похожим на человека, связанного и опутанного усиками лозы, растущей прямо из скалистого пола. Мягкие, гибкие ветви опутывали нагое человеческое тело, впивались в него, страстно его целовали. Остроконечные листья, кроваво-красные цветы — странные, извращенные — осыпали несчастного. Самый большой цветок расцвел у губ человека. Тяжелые стоны вырывались из этих губ, голова поворачивалась туда-сюда в приступе нестерпимой боли, глаза были устремлены на Конана, но никакого проблеска мысли не было в тусклом взгляде стеклянных зеленых глаз.

Внезапно кровавые цветы ожили и прижали свои лепестки к полуоткрытым губам, усики лозы дрожали в экстазе, вибрировали от желания. Волны меняющихся цветов пробегали по ветвям, цвета становились все более яркими, ядовитыми. Человек извивался от боли.

Конан не понимал, что это, но знал, что перед ним ужас. Он шел сквозь ад, сотворенный Тзотом-Ланти. Кем бы ни был узник — человеком или демоном, — надо было ему помочь. Конан поискал вход и обнаружил решетчатую дверь, запертую тяжелым замком. Один из ключей в связке Конана открыл замок, и Конан вошел. Тотчас же лепестки этих ядовитых цветов собрались вместе, усики угрожающе выпрямились, растение напряглось и качнулось к нему. Волны ненависти исходили от этой лозы, она явно видела Конана. Длинные усики тянулись к нему, пытаясь схватить, но он уже поднял шпагу и одним резким и сильным ударом, перерубил ствол.

Несчастный пленник был отброшен в сторону, лоза извивалась и крутилась, как обезглавленная змея, скатываясь в огромный шар. Усики щелкали, как хлысты, листья тряслись и бились, как кастаньеты, лепестки конвульсивно дергались. Наконец лоза обмякла и вытянулась на полу, его яркие цветы поблекли, из перерубленного ствола вытекала какая-то белая жидкость. Все было кончено.

Конан оглянулся и замер от изумления: сзади него стоял освобожденный им человек. Высокий и стройный, с длинными ногами, темными, задумчивыми глазами, он был явным аристократом. Маска ужаса спала с его лица.

— Какой сейчас год? — спросил он по-котийски.

— Сегодня десятый день месяца Юлуна, год Газели, — ответил Конан.

— О Иштар! — пробормотал незнакомец. — Десять лет!

Он провел рукой по лбу, потряс головой, как бы освобождая мозг от затянувшего его тумана.

— Все так смутно, — продолжал он. — После десяти лет пустоты ум не может проснуться сразу. Кто ты?

— Конан из Киммерии, король Аквилонии.

— Вот как? А Мумедид? — удивился незнакомец.

— Я задушил его прямо на троне в ту ночь, когда захватил королевский город, — ответил Конан.

— Извините меня, Ваше Величество, — улыбнулся незнакомец. — Я должен был сначала поблагодарить вас за ту услугу, которую вы мне оказали. Но я сейчас как человек, пробудившийся ото сна, более глубокого, чем смерть, сна, наполненного кошмарами, и понимаю только, что вы освободили меня. Скажите мне, почему вы перерубили ствол, вместо того, чтобы просто вырвать лозу?

— С давних пор мне известно, что не следует касаться того, чего не понимаешь, — ответил Конан.

— Верно. Если бы вы ее вырвали, вы нашли бы на корнях такое, что не взяла бы и ваша шпага. Корни Ютхи идут из самого ада.

— Кто ты? — спросил Конан. — Как зовут тебя?

— Пелиас.

— Как? — вскричал Конан. — Пелиас, маг, соперник Тзоты, исчезнувший с лица земли десять лет назад?

— Только с лица земли, — горько улыбнулся Пелиас. — Тзота предпочел оставить меня в живых, в оковах страшнее железных. Он запер меня здесь с этим чудовищным цветком, семена которого украли во мраке космоса у Яга Проклятого. Они нашли плодородную почву только здесь, в подземелье, кипящем червями, здесь, в аду. Я не мог вспомнить свое колдовство, слова и символы своей власти из-за этой проклятой лозы, которая пила мою душу, мучила своими страшными ласками, дышала моим мозгом и днем и ночью. Мой разум был пуст, как разбитая амфора. Десять лет! Да поможет нам Иштар!

Конан молчал. Догорал его факел. «Конечно, — думал он, — этот человек безумен…» Но он не видел никаких признаков безумия в спокойно смотревших на него темных глазах.

— Скажите, черный маг в Хорсемише? — спросил Пелиас. — Впрочем, бесполезно спрашивать. Силы мои возвращаются, и я вижу в вашем мозгу великое сражение и короля, захваченного изменниками. Я вижу Тзоту-Ланти, скачущего в Тибор со Страбонусом и королем Офира. Мое искусство еще слабо после столь долгого сна, я пока не рискну встретиться с Тзотой. Мне нужно восстановить силы и снова обрести свою власть. Пошли отсюда, не будем здесь оставаться.

Конан печально помахал связкой ключей.

— Решетка наружной стены заперта. Засов можно отворить только с той стороны. Нет ли другого выхода из этих туннелей?

— Один есть, но мы им не воспользуемся, потому что он ведет вниз, а не вверх, — ответил, смеясь, Пелиас. — Пошли, посмотрим на ту решетку.

Он шел неуверенно, ноги его подгибались: десять лет они были недвижны.

— В галерее живет гигантская змея, — предупредил Конан. — Пойдем осторожнее, чтобы не встретиться с ней.

— Я ее помню, — хмуро ответил Пелиас. — Меня заставили смотреть на нее, когда десять моих верных слуг были отданы ей на расправу. Это Сатхи, любимица Тзоты.

— Так это Тзота вырыл подземелье? Чтобы прятать здесь своих монстров?

— Нет, все не так. Здесь когда-то, в древности, был город — на холме и вокруг него. Король Коссус Пятый, основатель города, построил на вершине горы дворец и стал рыть подземелье. Скоро его рабы обнаружили дверь, взломали ее и нашли все эти ходы, тайники, галереи. А потом сюда проник великий визирь и пропал здесь, сгинул. Перепуганный Коссус велел замуровать дверь снова. Он сказал, что великий визирь упал в колодец. Потом король бросил дворец и построил другой, в деревне, но бежал в панике, когда обнаружил однажды на мраморном полу своей спальни черную плесень.

Он уехал со всем двором на восток и основал там новый город. Дворец на холме остался покинутым, стал разрушаться. Когда Аккуто решил возобновить прошлую славу Хорсемиша, он построил тут крепость. И, наконец, Тзота-Ланти воздвиг свою цитадель и открыл подземелья. Тзота сумел избежать смерти, он не упал в колодец, но вернулся из подземелья совсем другим, странным…

Я видел этот колодец, только я не хотел спускаться туда в поисках мудрости. Я маг, мне более тысячи лет, но ведь я еще и человек… Говорят, что некогда танцовщица из Шидизара уснула однажды неподалеку от города и проснулась в объятиях черного демона. От этого союза появилось то, что называют теперь Тзота-Ланти…

Конан пронзительно крикнул и отскочил в сторону, потянув за собой своего спутника. Перед ними выросла белая сверкающая фигура Сатхи: глаза ее сверкали вековой ненавистью. Конан собрал все силы, чтобы погрузить факел в ее демоническую пасть, воткнуть в ее тело шпагу. Но змея не смотрела на него: с яростью уставилась она на того, кто назвал себя Пелиасом, а тот спокойно улыбался, скрестив на груди руки. В огромных желтых глазах ненависть исчезала, на смену ей приходил страх, ужас… Змея зашипела, и ее словно сдунул порыв ветра.

— Что она увидела такого страшного? — спросил Конан.

— Она увидела то, что ускользает от глаз человека, — загадочно ответил Пелиас. — Ты видишь лишь мою оболочку, Сатхи видела мою обнаженную душу.

«Да полно, человек ли он? — подумал Конан. Ледяной пот струился у него по спине. — Может, пока не поздно, вонзить ему шпагу в спину?» Но они уже подошли к решетке, за которой в луже крови лежал Шукели.

Пелиас расхохотался.

— Клянусь белоснежными бедрами Иштар, не благородный ли это Шукели собственною персоною? Тот самый Шукели, что вешал моих слуг и сдирал с них кожу, вопя от радости? Ты спишь, Шукели? Почему ты такой застывший, почему твое жирное брюхо стало плоским, как у жареного поросенка?

— Он мертв, — растерянно пробормотал Конан.

— Живой или мертвый, — хохотал Пелиас, — но он нам сейчас откроет.

— Встань, Шукели! Вернись из ада, поднимись с залитых кровью плит и открой дверь своим хозяевам! — Пелиас резко хлопнул в ладоши. — Вставай, говорю! — Смех разносился по подземелью — безжалостный, как удар топора.

Евнух застонал, шевельнулся, его толстые руки задвигались. Волосы зашевелились на голове у Конана: евнух медленно поднимался с пола, цепляясь за решетку. Вот он открыл остекленевшие, безжизненные глаза, из раны на животе мягко падали на пол внутренности, евнух топтал их ногами, открывая замок.

«Он жив? — в ужасе думал Конан. — Да нет же, он умер! Умер несколько часов назад!» Кровь застыла в жилах у Конана. Пелиас спокойно перешагнул порог, и Конан поспешил за ним следом, стараясь не коснуться страшной фигуры на качающихся ногах. Едва он сделал несколько шагов, как позади него что-то шлепнулось. Он оглянулся: труп Шукели лежал у решетки.

— Он сделал свое дело и вернулся в ад, — любезно объяснил Пелиас, будто не замечая страшной дрожи, потрясавшей сильное тело Конана.

Они поднялись по лестнице и прошли через бронзовую дверь, увенчанную черепом. Конан держал шпагу наготове, ожидая нападения, но все было тихо. Пройдя длинным черным коридором, они вошли в зал, где качались курильницы. Благовония наполняли зал.

— Рабы и солдаты живут в другом крыле цитадели, — заметил Пелиас. — Сегодня их господина нет, и они наверняка пьют вино и сок лотоса.

Конан, как зачарованный, смотрел на высокие стрельчатые окна с золотыми подоконниками, выходящими на широкую террасу. Он вскрикнул от восхищения при виде синего неба, усеянного звездами. Его бросили в подземелье с первыми утренними лучами, а сейчас была уже ночь. Он и не представлял, что пробыл под землей так долго. Внезапно он почувствовал страшный голод. Пелиас привел его в зал с позолоченными сводами и серебряным полом.

Лазурные стены были прорезаны арками. Пелиас со вздохом упал на диван.

— Наконец-то золото и шелк, — сказал он. — Тзота уверял меня, что он выше всяческих удовольствий, но он полудемон, а я человек, и я люблю роскошь. Вот так Тзота и поймал меня, когда я выпил лишнего. Вино — проклятие… Но клянусь белоснежными грудями Иштар, я ему отомщу! Налей-ка мне чашу, друг мой… Ах, простите, я забыл, что вы король…

— К дьяволу церемонии, — проворчал Конан, взяв хрустальную чашу.

Он налил в чашу вина и подал Пелиасу, а остальное вылил в собственную глотку и вздохнул с облегчением.

— Этот пес умеет выбирать вино, — заметил Конан, вытирая пот. — Но, клянусь Кромом, зачем нам оставаться здесь и ждать, когда солдаты проснутся и перережут нам горло?

— Не бойтесь! — воскликнул Пелиас. — Вам не хотелось бы посмотреть, что уготовила судьба для Страбонуса?

Голубые глаза Конана сверкнули. Он сжал эфес шпаги.

— Ах, — буркнул он. — Надеть бы его на острие моей шпаги.

Пелиас взял сверкающий шар со столика черного дерева.

— Вот он, хрустальный шар Тзоты. Детская игрушка, однако полезная, когда нет времени ворожить. Смотрите, Ваше Величество!

Он поставил шар перед Конаном на низкий столик. Курились облака, медленно плыли по шару тени. В тенях появились знакомые образы: широкие равнины, спускающиеся к извилистой реке, плато, окруженное низкими холмами.

На северном берегу реки высился укрепленный город, его крепкие стены окружал ров.

— Клянусь Кромом! — вскричал Конан. — Это Шамар! Собаки осадили его!

Враги уже пересекли реку: их палатки стояли в узкой долине между городом и холмами. Солдаты штурмовали стены, кольчуги слабо поблескивали в лунном свете. С башен летели стрелы и камни, солдаты отступали, а потом снова бросались на приступ.

Шар затуманился, все исчезло, а потом появилась столица его королевства, Тарантия: высокие башни, золоченые купола и смятение народа. Его верные воины, закованные в броню, покидали город под свист толпы. Враги с гербом Пеллиа на щитах врывались в дома, грабили рынки, подавляли бунты. И над всем этим, как тень или призрак, витал торжествующий лик принца Арпелло де Пеллиа.

Шар затуманился снова, и все исчезло.

— Вот, значит, как, — вздохнул Конан. — Мой народ предал меня, как только я повернулся спиной…

— Не совсем так, — не согласился с ним Пелиас. — Они узнали, что ты умер, думают, что теперь некому их защищать. Понятно, что они повернулись к самому могущественному дворянину. Они не доверяют рыцарям, — потому что помнят древние войны. Они верят в Арпелло.

— Я вернусь, и от него останется только безголовое тело, которое будет гнить в общей яме с изменниками! — прорычал Конан, скрипя зубами.

— Но прежде чем ты вернешься в свою столицу, — напомнил Пелиас, — ты, без сомнения, встретишься со Страбонусом. Его рыцари собираются грабить твое королевство.

— Знаю, знаю! — вскричал Конан. — Даже на самом лихом скакуне мне не добраться до Шамара раньше полудня. А когда я приеду, мне ничего не останется, как умереть вместе со своим народом, потому что город падет. От Шамара до Тарантии не менее пяти дней перехода, даже если загнать коней. Прежде чем я доберусь до столицы и соберу армию, Страбонус будет у наших ворот.

А собрать армию нелегко: проклятые дворяне сбежали в свои вотчины, узнав о моей смерти! Никто не помешает Арпелло овладеть короной.

… Он отдаст страну Страбонусу в обмен на трон, а потом постарается его уничтожить. Но дворяне не поддержат Арпелло, и Страбонус захватит мое королевство. О, Кром и Сет! Если бы у меня были крылья, я бы молнией влетел в Тарантию!

Пелиас, рассеяно постукивающий пальцами по нефритовому столику, вдруг встал.

— Пошли! — бросил он Конану, и тот подчинился. Они молча вышли из зала и поднялись по мраморной с золотом лестнице на самую высокую башню. В звездной ночи свистел ветер, взъерошивая черную гриву Конана. Под их ногами сияли огни Хорсемиша, далекие, как звезды над головой. Пелиас с ледяным величием смотрел на звезды — такие же высокомерные, как он.

— Есть создания, — сказал он, — не только на земле или в море, но в воздухе и глубинах неба… Они живут своей жизнью, и люди о них не знают. Однако с помощью магических слов, знаков и полного Знания мы можем повелевать ими, они не злы. Смотри и не бойся.

Он поднял руки к небу, издал странный долгий клич, который, казалось, бесконечно дрожал в пространстве, удаляясь все дальше, в необозримый космос. А затем настала невозможная тишина. Меж звезд взмахнули крылья, и что-то огромное упало перед Конаном. Большие спокойные глаза смотрели на него. Кто это? Не птица и не летучая мышь.

— Садись на него, — приказал Пелиас. — На заре ты будешь уже в Тарантии.

— Клянусь Кромом! — воскликнул Конан. — Не сон ли это? Может, я сплю в своем дворце? А ты? Я не могу оставить тебя одного, среди врагов.

— Обо мне не беспокойся, — улыбнулся Пелиас. — На заре народ Хорсемиша узнает, что у него новый владыка, а тебя унесли боги. Мы встретимся с тобой на равнине у Шамара.

Конан боязливо взобрался на гигантскую спину, ухватился за изогнутую, длинную шею. «Нет, я все-таки сплю, — сказал он себе, — и вижу сон». Далеко под ним пронеслась башня, на которой он оставил Пелиаса, и огни покинутого им города.