На край пустой поляны вышел мужчина. Он появился бесшумно, но птицы, греющиеся на солнце, галдящей стаей взмыли вверх.

Мужчина наморщил лоб, явно огорчившись, что поведение птиц может обнаружить его присутствие. Потом он осторожными шагами пересек поляну.

Несмотря на огромный вес, мужчина двигался легко, с изяществом леопарда. На нем ничего не было, кроме набедренной повязки. Кожа исцарапана и покрыта грязью, правая рука перевязана тряпицей, густые черные волосы падали на широкий лоб, глаза на утомленном лице горели неутомимым огнем.

Услышав позади себя в лесу пронзительный крик, который звучал, почти как вой волка, он внезапно остановился. Яростно сверкнув глазами, киммериец побежал дальше по тропе, мимо густого, заполняющего все пространство кустарника. Между ним и тропой лежал покрытый травой ствол дерева. Увидев его, киммериец остановился и оглянулся назад, на четкий след, который без труда прочитают его преследователи. Он беззвучно зарычал, как загнанный зверь, готовый вступить в борьбу не на жизнь, а на смерть.

Мужчина быстро опустился на тропу и стал притаптывать траву, достигнув задней части ствола, он вспрыгнул, на него, повернулся и легко побежал назад. Никакой, даже самый острый глаз не мог различить, что человек этот вернулся назад. Поравнявшись с самым густым кустарником, он, как тень, исчез в нем.

Время тянулось очень медленно. Серые белки, беззаботно занимавшиеся своими делами на деревьях, внезапно спрятались в ветвях. На поляне появились трое мужчин, так же бесшумно, как и киммериец. Темнокожие, приземистые, с мускулистой грудью и сильными руками. На них были расшитые бисером набедренные повязки, черные волосы украшали перья орла. А их тела были разрисованы сложными узорами.

Они осторожно двигались вплотную друг к другу, как леопарды, идя по следу, оставленному киммерийцем. Первый преследователь остановился, что-то пробормотал и указал своим копьем с широким наконечником на примятую траву, где тропа снова уходила в лес. Его товарищи тотчас же остановились, и их черные глаза-бисеринки стали обыскивать густую стену леса. Наконец они снова пошли по слабым следам, которые оставила их жертва.

Едва они миновали то место, где спрятался киммериец, как он выпрыгнул, крепко сжав оружие: в левой руке кинжал с длинным медным лезвием, а секира с медной рубящей частью — в правой. Нападение было таким быстрым и неожиданным, что у пикта не было никаких шансов спастись. Киммериец вонзил ему кинжал между лопаток, клинок вошел в сердце.

Два других пикта обернулись с быстротой захлопывающейся ловушки, однако киммериец уже вытащил кинжал из тела своей первой жертвы и взмахнул правой рукой, секира взвилась и обрушилась на одного из пиктов, расколов ему череп.

Оставшийся пикт, предводитель, схватил алое медное острие своего орлиного пера и с невероятной быстротой бросил в грудь киммерийца, когда тот вырывал секиру из головы убитого. Обрушившаяся секира отбросила острие противника в сторону, а кинжал в левой руке киммерийца распорол раскрашенный живот снизу до верху.

Сложившись пополам и истекая кровью, пикт издал ужасный вопль звериной ярости. Дикие — крики множества глоток ответили ему издалека. Киммериец пригнулся как загнанный волк, смахнул пот с лица. Из-под повязки на левой руке сочилась кровь.

Сдавленно бормоча проклятия, он повернулся и пустился бегом. Киммериец больше не старался скрыть свои следы, рассчитывая только на быстроту и выносливость своих ног.

Некоторое время в лесу позади него было тихо. Потом он услышал резкие крики — преследователи обнаружили убитых.

Из открывшейся от бега раны капала кровь, которая оставляла легко видимую дорожку. Надежда, что эти трое пиктов — последние, кто его преследовал на протяжении вот уже сотни миль, прошла. И при этом он знал, что эти ищейки никогда не потеряют кровавый след.

Теперь все стихло, и это значило, что они бегут за ним, а он не мог остановить кровь, которая обозначала его путь.

Западный ветер дул ему в лицо, неся с собой соленую влагу. Уже близко море, значит, преследование длится намного дольше чем он думал.

Однако скоро оно подойдет к концу. Даже его жизненная сила истощалась от непрерывного напряжения. Дыхание с трудом вырывалось из горла, и в боку кололо. Ноги дрожали от усталости, а прихрамывающая нога болела при каждом шаге, словно в ее сухожилия вонзали нож. До сих пор он следовал инстинкту дикаря, каждый нерв и каждый мускул были напряжены и каждый его трюк служил для того, чтобы выжить. Теперь же, в своем бедственном положении, им овладел другой инстинкт: он искал такое место, где мог продать свою жизнь как можно дороже.

Киммериец не покинул тропу и не нырнул в чащу, зная, что безнадежно прятаться от этих преследователей. Он бежал дальше, кровь все сочилась, а в ушах стучало, и каждый вздох вызывал боль в его пересохшем горле. Позади раздался дикий вой. Это пикты почти наступают ему на пятки. Как голодные волки, они теперь каждый свой прыжок сопровождали диким воплем.

Внезапно деревья кончились, оглядевшись, он понял, что здесь есть скала, которая, как каменная башня, возвышается над лесом.

В юности киммериец, как коза, карабкался по скалам и горам у себя на родине. Но теперь, с его ранениями и при его потере крови, у него не было никаких шансов на это. Он не взберется выше двадцати или тридцати футов, прежде чем пикты выбегут из леса и пронзят его своими стрелами.

Может быть, с другой стороны скала менее крутая? Тропа поворачивала направо. Он торопливо побежал и увидел, что она ведет между каменных глыб и расколотых камней к широкому карнизу, находящемуся возле вершины скалы.

Этот карниз был не самым худшим местом, где он мог умереть. Вдруг у него потемнело в глазах, но он продолжал двигаться по тропе вверх сильно хромая, а затем опустившись на четвереньки.

Он еще не достиг карниза, как несколько десятков раскрашенных пиктов-дикарей, воя, как волки, столпились вокруг скалы. Стрелы свистели около киммерийца, но он упрямо карабкался вверх. Одна стрела вонзилась в его икру. Не останавливаясь, он вырвал ее и отбросил в сторону. Достигнув края карниза, он с яростью перевалился через него и уставился вниз, на преследователей. Видны были только его черная грива и горящие глаза.

Над киммерийцем просвистело еще несколько стрел. Преследователи увидели, что их жертва остановилась. Пикты легко прыгали с камня на камень у подножия скалы. Первым крутой части достиг сильный воин. Он положил стрелу на тетиву и наполовину натянул ее. Но стрела так никогда и не была выпущена. Вождь застыл в неподвижности как статуя, и жажда крови в его черных глазах сменилась испуганным удивлением. С ревом он отпрянул назад, останавливая наступающих товарищей. Хотя киммериец на уступе слышал их голоса, но он находился слишком высоко, чтобы понять смысл выкрикиваемых вождем приказов.

Во всяком случае, всеобщий воинственный рев смолк и все уставились вверх — но не на человека на карнизе, а на скалу. Без промедления они ослабили тетивы и сунули стрелы в кожаные колчаны, потом мелкой рысью побежали по тропе, по которой они пришли, исчезли за обломками камней и ни разу не оглянулись.

Киммериец озадаченно уставился им вслед. Он хорошо знал пиктов: преследование прекращено окончательно и они больше не вернутся.

Но все это казалось ему необъяснимым. Что заставило военный отряд пиктов отказаться от своей жертвы, которую они преследовали с настойчивостью голодных волков? Он знал, что это было священное место и беглецу, нашедшему там укрытие от клана, к которому он принадлежал, нечего было бояться. Но люди, преследовавшие его так далеко, конечно, не считали святым это место, находящееся на таком огромном расстоянии от их дома. Это были люди Орла, чьи деревни расположились далеко на востоке, вблизи границ пиктов племени Волка.

Волками были именно те, кто взял в плен киммерийца. Затем они обменяли его на вождя племени Волка у людей Орла. У пиктов племени Орла были кровавые счеты к огромному киммерийцу. И этот счет стал еще более кровавым, потому что его бегство стоило жизни одному из известных военных вождей. Поэтому они преследовали его так неотступно, через широкие реки и крутые горы.

И теперь уцелевшие после такого длительного преследования пикты повернули назад именно в то время, когда их жертва остановилась и у нее не было возможности ускользнуть от них. Киммериец покачал головой. Нет, он не мог этого понять.

Киммериец осторожно поднялся, голова кружилась от чудовищного напряжения. Члены его окоченели, раны болели. Он выплюнул пыль и быстрым движением руки протер налитые кровью глаза. Моргая, он осмотрелся. Под ним длинными, непрерывными волнами тянулась зеленая чаща, а над западным краем повисла синестальная дымка, которая, как он знал, должна была теперь висеть над морем. Ветер играл его черной гривой, и соленый воздух освежил его.

Потом он повернулся, выругался от боли в своей кровоточащей ноге и осмотрел карниз, на котором стоял. Сзади него поднималась крутая каменная скала, увенчанная высоким каменным гребнем. Ямки для рук и ног, похожие на узенькую лестницу, вели вверх. А на расстоянии пары шагов в стене находилась щель, которая была именно такой ширины, чтобы в нее мог пролезть человек.

Он снова захромал туда, заглянул в нее и выругался. Солнце, высоко стоящее над северным лесом, светило прямо в расщелину.

Там находилась большая туннелеобразная пещера, которая заканчивалась окованной железом дверью.

Киммериец знал, что этот западный берег был безлюден на тысячи миль, если не считать деревень диких прибрежных племен, которые были еще менее цивилизованны, чем их родственники, живущие в лесу.

Ближайшие цивилизованные селения были вдоль реки Грома, в сотне миль к востоку. И киммериец был уверен еще и в том, что он был единственным белым, пересекшим эти безбрежные леса. Понятно одно, что эту дверь изготовили не пикты.

То, что он не мог объяснить этого, возбуждало его любопытство. Когда его глаза привыкли к мягким сумеркам после яркого солнца, которое просачивалось через специальное отверстие, он заметил, что туннель продолжался также и за дверью, а вдоль его стен громоздились огромные, кованные медью и железом, поставленные друг на друга сундуки. Он нагнулся над одним из них, но крышка сундука не открывалась. Он уже замахнулся топором, чтобы разбить замок сундука, но вдруг передумал и похромал к массивной сводчатой двери. Он нажал на дерево, украшенное искусной резьбой. Дверь открылась… С проклятием он отступил назад, выхватив боевой топор-секиру и кинжал. Мгновение он стоял, замерев, в угрожающей позе. Пещера эта была освещена слабым светом, исходящим от большого драгоценного камня на подставке из слоновой кости, стоящей в центре огромного стола из черного дерева. Вокруг него сидели фигуры, которые так удивили его.

Они не шевелились. Однако голубой туман, висевший под сводами пещеры на высоте его головы, зашевелился, как будто он был живым.

— Ну, — пробурчал киммериец, — что они там, все мертвые, что ли?

Ответа не последовало. Киммерийца было не так-то легко вывести из себя, но это пренебрежение взбесило его.

— Вы могли бы по крайней мере предложить мне хотя бы немного вашего вина, — грубо сказал он. — Во имя Крома, вы что, считаете, что того, кто не принадлежит к вашему братству, не стоит и принимать дружески? Вы хотите…

Он замолчал, уставившись на фигуры, которые так необычно тихо сидели вокруг огромного стола из черного дерева.

— Они не пьяны, — пробормотал он наконец. — Они вообще не пили. Что, во имя Крома, все это значит?

Киммериец переступил через порог. Голубой туман сейчас же начал двигаться быстрее. Он слился, сгустился, и вот уже киммериец вынужден бороться за свою жизнь с огромной черной рукой, которая легла ему на горло.