Декорация первого действия. Утро. Серафима и Луша убирают комнату.

Серафима. Нечего тут вертеться-то. Все равно тебе расчет будет.

Луша. За что же мне расчет? Барыня очень мною довольна.

Серафима (передразнивая). Барыня. Барыня. Теперь, милая, не в барыне дело. Теперь барин сам себе барыней будет.

Луша. Ой, что же это вы говорите, Серафима Ананьевна. Да разве это такое бывает, чтобы сам себе. А где же барыня-то наша?

Серафима (таинственно). Ушла барыня. Совсем ушла, понимаешь. Только если ты, шельма, кому пикнешь, я тебя своими руками задушу. Я сама молчу и никому не говорю, и ты молчи. Я вот сама своими глазами видела, как барыня из дому ушла, а разве я кому скажу. Да, мне пусть скорее язык вырвут…

Луша. Господи спаси и помилуй. А куда же она ушла-то?

Серафима. Я тебе поспрашиваю. Ты знай свое дело, убирай да молчи. К кому нужно, к тому и пошла.

Луша. А к кому же нужно ходить-то?

Серафима. К любовнику, вот к кому нужно.

Луша. Господи прости и помилуй.

Серафима растворяет полуоткрытую дверь, заглядывает в соседнюю комнату.

Серафима. Ишь барин-то до сих пор из клуба не вернулся. Продувает барынины денежки. Обобрал ее дочиста.

Луша. Ой, что вы это, Серафима Ананьевна. Ой, страсти-то какие. Неужто обокрал?

Серафима. Что-о? Я тебе покажу такие слова про господ говорить. С этаких лет произносить.

Луша. И что это теперь будет, Серафима Ананьевна, я ведь никому не скажу, ей-Богу, это к кому же барыня пошла-то? Ей-Богу я никому, только разве Феньке Ворохловых, да Ксюше почмейстеровой. Ей-Богу.

Серафима. Скажите пожалуйста. Она не скажет. Да еще кто тебе позволит ябедничать-то. Тут для ябеды почище тебя люди найдутся. Коли кому нужно рассказать, так я и сама сумею. Тебя не спрошу. Ох-хо-хо. И что теперь будет, и что теперь будет. Ежели меня барин при себе не оставит, ни за что в этой мурье жить не буду. Непременно в Тверь перееду. Ездила я как-то с господами Филимоновыми в Тверь, видела там живые картины на французском языке. Уж действительно можно сказать, свету повидала. (Звонок.) Господи, это что же? Либо барин, либо барыня. Пошла вон, я сама отворю, не твоего ума дело.

Обе уходят. Входит Арданов в пальто и шляпе, садится, не раздеваясь, на стул. Вынимает бумажник, раскрывает его и снова прячет.

Арданов. Все. Кончено. (Вытирает лоб платком. Входит Серафима.)

Серафима (жеманно). Ах, барин, уж и не знаю, как вам сказать… Уж и не смею, уж и руки и ноги, как говорится, к гортани прилипли.

Арданов (раздраженно). Чего вам? Отвяжитесь вы от меня.

Серафима. Уж виновата, барин, а должна я вам все сказать, чтобы вы не подумали, что я потатчицей была… Как цветы все через мои руки проходили и два раза даже с письмами. Писем-то я, виновата, прочесть не удосужилась. Так только уголочком глаза зыркнула, когда барыня читали.

Арданов. Что вы там мелете?

Серафима. Ей-Богу, только и успела уголочком зыркнуть, а прочесть не смогла. Видела, что как будто «е» и потом «е», и потом – опять «е», а больше не разобрала. Конечно, кабы знать, что дело так повернется, так можно было бы эти самые письма выкрасть.

Арданов. Какие письма? Говорите сейчас же, в чем дело. Слышите? Я вам приказываю, сейчас же отвечайте.

Серафима. Ей-Богу, через преданность мою. Я перед барином своим чиста и противу барина не потатчица. А господин Долгов цветы барыне посылал. Так все не симпатично и два раза с письмом. «Е» только разобрала и «е» и еще «е». Ей-Богу, лопни глаза… Вот образ-то на стене.

Арданов (вставая). Где барыня?

Серафима (мечется). Она-с, они-с…

Арданов (бросает шляпу на пол). Отвечай сейчас же или я тебе…

Серафима. Ой-ой-ой. Смертынька моя. Ушла барыня, ушла из дому совсем, своими глазами видела…

Арданов. Что-о? Ушла? Куда?

Серафима. Да уж видно туда… туда… (Арданова раскрывает дверь из своей комнаты. Она очень бледная, в том же платье, в каком была у Долгова.)

Арданова (спокойно). Что здесь случилось? Что за крик?

Арданов (изумленно и смущенно). Ты? Где ты была?

Арданова. Я? Как видишь, дома.

Арданов. А как же она говорит, что ты…

Арданова (Серафиме). Уйдите отсюда. (Серафима, съежившись, уходит.) Она видела, как я вечером пошла пройтись, и не видала, как я вернулась – у меня был ключ с собой. Вот и все. Может быть, благоразумнее с моей стороны было бы не возвращаться.

Арданов (начиная сердиться). То есть, как это так? И, вообще, что это значит? Эти цветы и записочки от Долгова, о которых вся прислуга знает? Потрудитесь отвечать.

Арданова. Потрудитесь не кричать. А теперь слушайте. Совершенно верно, Долгов посылал мне все время цветы и два раза присоединял очень любезные письма. Если бы вы поинтересовались ими в свое время, вы бы их прочли. Но ведь вас никогда не было дома. А теперь вы мне потрудитесь сказать, где мои деньги.

Арданов (растерянно). Деньги… Какая ты смешная. Да я же тебе сказал, что отвезу их… ну и отвезу… Какая ты…

Арданова молча подходит к бюро, открывает его и долго молча смотрит на Арданова.

Арданов. Дорогая… Лизочка… Я и сам не знаю, как это вышло… Я… Прости меня… Я всю жизнь. (Опускается на стул, закрывает лицо руками.) Лиза. Ты, конечно, вправе презирать меня и бросить меня… но… Лиза, прости меня. Ведь я же люблю, я люблю тебя, Лиза.

Арданова (вдруг вспыхивая, кричит вся дрожа). Что ты сказал? Какое ты слово сказал? Как ты смел? Как ты смел огненное слово сказать? Смерть и тлен ваши слова. Смерть и тлен. Как смеете вы? Как смеете вы. (Закрывает лицо и громко рыдает. Арданов бросается к ней.)

Арданов. Лизочка. Милая. Ты больна. Ты измучилась. Это я такой подлец. Я последнее время совсем не был с тобой. Лизочка, я не мог. Я проигрывал твои деньги и чувствовал себя таким подлецом перед тобой, что нарочно поддерживал в себе эту злобу, это раздражение. Понимаешь. Нарочно сердился, потому что мне уж очень было стыдно… Пожалей меня, Лиза. Сколько раз я был груб с тобой только потому, что боялся расплакаться.

Арданова (устало). Мне все равно. (За окном начинает тихо играть шарманка, тягучий хриплый вальс.)

Арданов. Лиза, дорогая, я тебе выплачу эти деньги. Понемногу, верь мне. Ведь я же тебя… (Спохватившись.) Ну не буду, не буду. Только ты верь мне, я тебе верну все.

Арданова. Да ты не волнуйся. Сегодня твои именины, считай, что я тебе подарила эти деньги. Это мой подарок.

Арданов. Нет, Лизочка, милая, ты знаешь, что я никогда не соглашусь.

Арданова (нетерпеливо). Ну, хорошо, хорошо. Я пойду переоденусь, ведь сегодня гости. (Уходит.)

Арданов (идет за ней). Дорогая. Я всегда знал, что ты святая, а я подлец. Если бы я этого не знал, то наверное не поступал бы так. Ах, я совсем не то говорю. Я так взволнован. (Уходит.)

Серафима (заглядывает в комнату). Ну и слава те Господи. А то уж я совсем расстроилась. И вся дрожу, и вся дрожу. (Зовет.) Лушка! Иди стол накрывать. (Поднимает шляпу с полу, обтирает рукавом и сдувает с нее пыль.) Как он шляпу-то швырнул, так у меня прямо в нутре что-то перевернулось. Верно, становая жила лопнула. (Слушает шарманку, открывает окно и кричит.) Пошел вон. Пошел вон. Чего с утра дудишь? Господа не любят. (Шарманка умолкает.) И шарманки-то нынче не подумавши играют.

Луша (входя). А как же вы, Серафима Ананьевна, говорили – ведь барыня-то вернулись.

Серафима (деланно равнодушным тоном). Ну что же, прогулялись и вернулись, не на улице же им ночевать. А ты бы поменьше разговаривала, лучше было бы.

Луша. Да разве я…

Серафима. Вот то-то и оно. Ты мне что тут давеча натурчала? Как бы я это господам доложила, так тебя бы в один секунд отсюда помелом вымели.

Луша. Ой да что вы, Серафима Ананьевна, да что же я говорила?

Серафима. Ладно, ладно. Передо мной хвостом лисить нечего. Все слышала, мать моя. Благодари Бога, что я слышала, а не кто другой. Что не доносчица я и не сплетница. Меня хоть на дыбу поднимай, уж слова из меня не вытрясешь. Уж, видно, порода такая у меня, не болтущая. Звонит кто-то, поди отвори. (Луша уходит.) О, господи, и народ нынче пошел: плетут, плетут. Выдумать тоже на своих же, на господ.

Уходит. Входит Ворохлова, встревоженная, шляпка на боку, в рукаве носовой платок комочком.

Луша. Обождите, пожалуйста, я сейчас барыне доложу.

Ворохлова. Хорошо, хорошо, милая. Я обожду, обожду. Уж ты только доложи. Скажи на минутку, мол, просят, на одну только минутку. Глафира, мол, Петровна. (Луша уходит.) О, господи. (Вытирает комочком-платком глаза и нос.)

Арданова (входя). Глафира Петровна. Очень рада… Но что с вами.

Ворохлова (косится на уходящую Лушу, ждет, чтоб та ушла.) Голубчик, Лизавета Алексеевна. Не сама я шла к вам, материнское сердце повело. Ухватило и повело. Милая Лизавета Алексеевна. (Вытирает глаза.) Вы одна можете помочь.

Арданов. В чем дело, я рада всей душой. Глафира Петровна, успокойтесь… ради Бога. Что случилось?

Ворохлова. Беда, голубчик, беда. Вот зашла к вам узнать, может, вы что знаете. Ведь Илюшечка-то все к вам бегал книжки читать. Так, может, он вам что и сказал? А? Не говорил ли чего?

Арданова. Ничего не говорил. Я даже не понимаю, про что вы.

Ворохлова (оглядывается). Только вы никому… мой-то убьет, если узнает. Не велел никому говорить… Илюшечка ведь ушел. На рассвете ушел. Палочку взял да котомочку и пошел, и где искать-то его, не знаю.

Арданова. Господи. Да он, может быть, вернется еще?

Ворохлова. Нет, милая, нет, хорошая. Уж когда они этак уходят, они домой не возвращаются. Я думала, может быть, он вам что говорил, а вот и вы ничего не знаете.

Арданова. К сожалению, ничего не знаю. Это и для меня совсем неожиданно.

Ворохлова (вытирая глаза). Илюшечка. Кровинушка моя. Младшенький мой. Мизинчик мой маленький. До того мне жалко его, что и сказать вам не могу, выразить не умею. Все надеялась, хоть и видела, что к тому идет, а все, глупая, надеялась, что образумится, отойдет, к делу приглядится и приспособится. А вот оно что. Илюшечка. (Плачет.) Кровинушка моя. Нет, не вернется он.

Арданова. Глафира Петровна. Голубчик, не плачьте вы так.

Ворохлова (вытирая глаза). Милая вы моя. Только, ради Бога, вы никому. Я ведь и из дому потихоньку ушла, сам-то строго-настрого наказал молчать. Стыдится, верно, людей-то. Что же тут поделаешь. Конечно, ему тоже нелегко.

Арданова. Я никому не скажу, Глафира Петровна. Можете быть спокойны.

Ворохлова. Вот крутили, крутили чего-то всю жизнь. Дома строили, деньги копили, я варенье варила – и для кого это все? Все, прости господи, лысому бесу… (Задумывается.) Правду Илья Иваныч говорит, что прынт, али как там, так уж ничего против него не поделаешь. (Вставая.) Простите, милая, голубушка, что я к вам так ввалилась. Я думала, что вы что-нибудь знаете. (Вздохнув.) Ну да, видно, так Бог решил. (Целует Арданову.) Простите, милая. (Идет к двери и вдруг останавливается.) А вот еще хотела вас попросить, если к вам еще эта баба с морошкой придет, так велите своим прислугам, пусть они ко мне пришлют. У меня что-то нынче мало морошки наварено. Уж простите меня, что я своими заботами… Сердце-то материнское.

Уходит. Арданова за ней. Входят Серафима и Луша. Несут посуду в столовую.

Серафима. Тихонько, тихонько, не разбей. (Роняет чашку.) Ах ты, господи, наказание. Ведь, говорю – осторожно – нет, лупит как угорелая. Ушла эта ворона-то? Сын у нее из дому удрал. Бродяжить пошел. Хи-хи-хи. Ох, умора с ними. Я и то за ним примечала, уж, думаю, непременно, что он лыжи навострит.

Луша. А откуда же вы знаете, что он ушел?

Серафима. Я там в комнате убирала, уши ведь не заткнешь, коль она на весь дом раззвонилась. (Передразнивая.) Ах, ах, материнское сердце. Нет, коли у тебя материнское сердце, так ты должна сына на цепь посадить. А уж теперь поздно. А давно я за ним примечала. Книжки все барыне читать носил. Дураку книжки читать только вред. Дурак книжку почитает, да пойдет отца и зарежет.

Луша. А как же я-то и дура, и книжки читаю, все Бог миловал.

Серафима. До поры, до времени, матушка, все до поры до времени. А то другие начитаются, так и с ума сходят. Вот в нашем городе, дьячок зачитался, так сам себя искусал. Так и помер. От собственного искушания помер. Видно, ядовитый стал. Что смеху-то было. (Звонит телефон. Серафима в телефон.) Слушаю-с. Квартира Ардановых. Все благополучно. Дома. И барыня дома. Как же, принимают, гостей ждем. А как прикажете сказать… Ишь ты, и трубку повесил.

Проходит Арданов.

Арданов. Где барыня?

Серафима. Они, кажется, к себе пошли.

Арданов уходит.

Серафима. Ну, неси посуду-то. Трещишь, трещишь, у меня от твоей трескотни в голове гудит. (Луша уходит. Звонит телефон. В телефон.) Слушаю-с, да. Ардановых. Дома, дома. Барыня? Нет, никуда не уезжали. А как прикажете… Тьфу, ты пропасть. И чего они привязались – куда барыня уехала. Никуда не уехала… Из чего люди бесятся.

Уходит. Входят оба Ардановых.

Арданов. А зачем к тебе Глафира приезжала?

Арданова. Илюшечка ушел.

Арданов. Куда ушел?

Арданова. Просто так, бродяжить. Это у них в крови.

Арданов. Вот идиот. Миллионер, а бродяжничает. Правду исправник Ворохлову говорил, что всех их пороть надо.

Луша (входя). Там гости пришли.

Арданова уходит, возвращается с Полиной, Клеопатрой и Иван Андреичем.

Полина (Арданову). И желаю вам бесконечное количество роз без шипов. Чтобы вся ваша жизнь благоухала розами. Чтобы были все только одни розы.

Арданов. Одни розы? Ну, это, пожалуй, надоест. Как вы думаете, Клеопатра Федотовна?

Клеопатра. Ну нам с вами, пожалуй, надоест. А Полина Григорьевна у нас натура возвышенная, она и стихи пишет и рисует прелестно.

Полина. Ах, что за пустяки. Так только для себя немножко. Хотя многие уверяют, что у меня талант к живописи. Вот земский начальник Рукомоев, тот уверял, что мне непременно нужно ехать за границу, брать уроки живописи. Но я не хочу, я вовсе не считаю, что у меня уж такой необычайный талант. Вот танцам я бы хотела учиться по системе Делькроза.

Ворохлов (входя Ардановой). С именинником вас. С дорогим именинником. Николай Сергеич, честь имею поздравить.

Клеопатра (переглянувшись с Полиной, Ворохлову). Что это у вас такое лицо, будто вы не здоровы или что?

Полина. Все ли у вас благополучно?

Ворохлов. Спасибо, все слава Богу. Устал я нынче. Рано встал.

Иван Андреич. Чего так рано-то?

Ворохлов. А сына собирал в дорогу. У меня лесная заготовка началась, так вот послал сына в дачу съездить, пусть приучается. Так-с. (Прищурив глаза.) А вы думали, что?

Клеопатра (смущенно). Ничего, ничего, Илья Иваныч. Мы только беспокоились, здорова ли Глафира Петровна?

Ворохлов. А жена, действительно, что не того. Голова да спина да всякие пабольки. Уж я ей сказал, дома посидеть. Я и сам на минутку заглянул. Дела да все такое прочее. Вот хотел только именинника поздравить.

Полина (отходит к окну). Посмотрите, Клеопатра Федотовна, какой отсюда вид чудесный. (Клеопатра подходит к ней.)

Иван Андреич. А это, что же, новую дачку-то купили, где заготовку делаете?

Полина (Клеопатре шепотом). У них все, по-видимому, благополучно. Кто же это наврал, что она к Долгову сбежала?

Ворохлов. Новая, новая. В этом году куплена.

Клеопатра (Полине). Не знаю, а все-таки вид у нее подозрительный. Посмотрите, и Долгова нет.

Арданов. Это в каких краях?

Ворохлов. Да около казенных дач. Знаете, где Верезье.

Иван Андреич (подходя к Клеопатре и Полине). О чем тут дамы секретничают? (Вполголоса.) Врет, старый черт, притворяется. Илюшка-то его бродяжить пошел.

Арданов. Как же, был там.

Полина (вполголоса). Сет-афре. Как можно было принимать его у себя.

Входит Долгов. Арданова быстро встает, делает несколько шагов в сторону и снова садится на свое место.

Долгов (прямо подходя к ней). Позвольте вас поздравить. (Склоняет голову и ждет. Она медленно протягивает руку. Он целует руку и быстро от нее отворачивается.) Николай Сергеич. Поздравляю вас. Я ведь не опоздал. Вы просили к двенадцати. (Продолжает здороваться со всеми.) Меня ужасно задержал наш новый товарищ прокурора. Очень, очень милый человек. Я его встречал раньше, в Москве. Очень милый. Полина Григорьевна. У вас сегодня прямо необычайный туалет. Это, вероятно, выписано из заграницы?

Полина. Ву плезанте. Нет, это мой собственный вкус.

Долгов. Представьте себе, я ведь сразу догадался. По-моему, в туалетах вообще личная фантазия играет главную роль.

Клеопатра. Ах, у меня тоже бездна фантазии. Я своему мужу вышила к именинам бювар шерстями – маркиз и маркиза. Прямо как живые. А вы, Лизавета Алексеевна, что мужу подарили?

Арданов. Мне жена сделала чудесный подарок. (Целует Ардановой руку.)

Арданова (вполголоса, горько улыбнувшись). Значит, принял? (Арданов еще раз целует руку.)

Луша (входя). Барыня, там еще гости пришли. Ивановы и Сельвестровы и Щебневых барыня. (Арданова уходит.)

Клеопатра (делая лукавое лицо). Ну, теперь признавайтесь, Николай Сергеич, что вам жена подарила?

Арданов. Это страшный секрет. Никак не могу.

Луша (входя). Кушать подано.

Арданов (вставая). Пожалуйте, господа. Пойдем прямо в столовую. Жена, верно, уже там. (Все выходят.)

Полина (уходя). Я хочу, чтобы мне предложили руку Илья Иваныч. Илья Иваныч, вы такой сегодня задумчивый. Вы наверно, хи-хи, влюблены.

Арданов. Клеопатра Федотовна, вашу руку.

Ворохлов. Влюблен? Кабы знать, как это делается, может быть, когда-нибудь и попробовал бы.

Все уходят. Слышен писк Полины «Ах вы шутите сет-афре». Из других дверей выходит Арданова. Беспокойно мечется по комнате. Потом останавливается, прислонившись к косяку окна и сжав голову руками. Входит Долгов.

Долгов (деланно громко). Вот где наша милая хозяйка. Мы вас ищем. (Подходит к ней и берет ее за руку.)

Арданова (задыхаясь). Как вы смели? Как вы смели прийти? Я еле сдержалась, когда вы подошли ко мне. Я хотела ударить вас по лицу.

Долгов. Я знал, что вы это хотите, но знал также, что никогда этого не сделаете. (Помолчав.) Вы сердитесь на меня за губернскую львицу?

Арданова (вырывая руку). Зачем вы напомнили? Это была такая гадкая и некрасивая дерзость. Зачем?

Долгов. Гадкая и некрасивая? Я знаю. Я нарочно и сказал так, потому что это некрасиво. Вы были в таком экстазе, так все красиво было в вашей душе, что оставь вас так, вы бы, пожалуй, и вернуться к прежнему не смогли. А вот этим некрасивым я немного притушил ваш огонек. И как знать, может быть, спас вас.

Арданова (горько усмехаясь). Вы великолепный психолог.

Долгов. А не прийти к вам я не мог. (Опять берет ее за руки.)

Арданова (отстраняясь). Не трогайте меня.

Долгов. Мне больно, что вы не хотите понять меня. Поверьте, еще будет так прекрасно. Вы видите сами: вчера вы хотели умереть.

Арданова. Я не швейка, чтобы травиться из-за любви к писарю.

Долгов. Вот видите, как вы сейчас благоразумно говорите. Я только радуюсь, слушая вас. Вы гордая, для вас вся эта жизнь и все эти люди веселая забава. Зачем нам экскурсии в страну «Никогда», если мы можем так мило устроиться в стране «Всегда» – всегда то же самое. Вы на меня смотрите как будто с ужасом, а я так рад, что вы живы и живете одной жизнью с нами. Вы красивая и гордая. Царица марионеток. (Обнимает ее.)

Арданова (отстраняясь). Нет. Нет.

Долгов. Какой смысл отталкивать меня, когда так хорошо нам вместе. Вы придете ко мне сегодня. (Арданова вздрагивает.) Ты придешь ко мне. Я целовать тебя буду (обнимает ее), целовать не где-нибудь там, за звездами, а здесь, на земле… по-земному целовать… целовать (За окном начинает играть шарманка, все тот же хриплый тягучий вальс.)

Арданова (пряча лицо). Замолчи… замолчи…

Долгов. Да, да. Буду целовать, и ты сама этого хочешь, и когда приходила ко мне сегодня ночью, тоже хотела, только не понимала…

Арданова (слабо защищаясь). Нет… нет, это неправда.

Долгов. Это правда. И все так просто. Как ты дрожишь, как сладко дрожишь. Теперь все можно сказать тебе, ты все поймешь, потому что ты теперь наша. (Медленно целует ее. Она замирает, закрывает глаза.) Вот видишь. Ты сегодня придешь ко мне.

В дверях показывается Арданов с Полиной. Долгов выпускает Арданову.

Арданов. А мы вас ждем.

Долгов. Я пришел предложить нашей милой хозяйке быть кавалером за завтраком. (Предлагает ей руку. Значительно.) Ведь вы согласны, Лизавета Алексеевна.

Арданова (с широко раскрытыми глазами, как в бреду). Да, да… (Идут под руку к двери.)

Полина. О чем вы тут говорили?

Долгов. Я доказывал Елизавете Алексеевне, что только безумцы не желают жить в такой стране, где днем светит солнце, а вечером зажигают лампы и где часы ходят правильно.

Идут к двери. Шарманка играет громче, и когда опускается занавес, хриплый тягучий вальс звенит отчетливо и громко.

Занавес.