Навершной Дюдень подскочил на вороном коне, подвёл гнедого с пегим, осёдланных и взнузданных. Раина подсадила боярышню в седло, сама вспорхнула, и втроём, держась друг друга, стали выбираться из Кремля. Скелеты теремов трещали и светили жарко. Повсюду - головы, похмельные в пиру огня.
- Зачем рушат негорящее? - кричала Всеволожа, задыхаясь дымным духом.
- Чтоб дальше не горело, - держалась ближе к ней лесная дева. И следила: - Не отдались! Не затеряйся!
Фроловские ворота были забиты сбегами, покинувшими домы. Сошлись грудь в грудь, кто из Кремля, кто в Кремль. Пришлось спуститься на Подол, у Водяных ворот было свободнее.
На Торгу толпа внимала зверовидному посадскому в сапогах чёрного товара, в белой рубахе, в портах синего толстого сукна.
- Ша! - осадили всадников рассерженные голоса. - Семён Терпилов говорит!
- Бегут правители! - надрывно и неистово вещал посадский. - Спасают животы! Воспламенённую Москву кидают к стопам хана! Мы не хотим! Укрепим город! Изберём иных властителей! Прежних не выпустим! Бояр ловить! Запретить бегство! Ослушников наказывать, вязать! Починить врата и стены! Строить новые жилища!
- Верна-а-а! - вопил мастеровой, только что шикавший на вершников. - Терпилова-а-а в старшие-е-е!
Теперь его осаживали:
- Тих!.. Молчь!.. Иван Уда - на бочке!
Взамен Терпилова возник длиннобородый. Густые волосы - на два крыла, грудь голая, десница - в кулаке.
- Люди меньшие, задние и чёрные! - взывал Уда. - Хватайте вящих! Понуждайте ждать возвращенья государева из плена. Василиус - единственный законный наш властитель. Он вернётся! Тужите, плачьте не о домах сгоревших - о его пленении. Вот наше бедствие главнейшее! Я говорю вам: он вернётся!
- Я… тоже… говорю!- во всю мощь лёгких закричала Всеволожа.
К ней обернулись. Услыхали!.. Однако Дюдень перехватил поводья её гнедого, потянул к себе. Он и Раина, обогнув толпу, стремились вон из города.
Спустя малое время у Покровских врат рогаточники их остановили:
- Нет выезду!
- А мы не вящие, мы задние, - врала Раина. - Мы чёрные. Нам в ближнюю деревню…
- То-то чёрные на этаких конях! - гудели стражи. - Не положено!
Дюдень под башлыком помалкивал, дабы не обнаружить своего татарства.
- Дождитесь тут, - велела Всеволожа, развернув коня.
Над городом, объятым дымом, рассвело. Однако гарь затмила небо. Из-за кремлёвских стен хвостатыми кометами летели головни, запаливая на посаде избы с теремами то там, то сям. Толпежники, напуганные новыми пожарами, бежали с Торга, уберечь свои жилища. От вершницы в боярской сряде шарахались.
- Иван Уда! - взывала Всеволожа. - Эй, покажите, где Иван Уда?
Детина в колпаке поярковом схватил гнедого под уздцы:
- Ты кто?
- Я дочь боярина Иоанна Всеволожского. Мне нужен ваш главарь по срочному понадобью.
Поярковый колпак подвёл коня к длиннобородому, что толковал у бочки с Терпиловым.
- Иван, дочь Всеволожа опального - к тебе…
- Евфимия Ивановна? - узнал Уда. - Жива?
- Ты мне не ведом, - удивилась Всеволожа. - Я тебе ведома?
- Кому ж ты на Москве неведома, благодаря отцу? А я изготовлял замки твоему батюшке. Скобарь!
- Москву покинуть помоги, - перешла к делу Евфимия. - Я ратилась под Суздалем. Избегла плена. Государя видела в жестоких ранах. Знаю, как вызволить. За окуп! Великие княгини от огня бежали, не выслушав. Сама явлюсь к царю казанскому для доконча-ний.
- Родитель твой был превеликий мастер докончаний, - сказал Иван Уда. - Коль дочь в него, толк будет. Лишнюю надежду не отрину. Помогу… Хитря! - воззвал скобарь к поярковому колпаку. - Езжай с боярышней к заставе, выпусти под мою голову. Хитря орлом взлетел на круп Евфимьина коня.
- Гони!
- Не надобна ли обережь? - спросил вдогон Уда.
- Не надобна. Своя! - оборотилась Всеволожа. И столкнулась с глазами мощного Хитри, горячими, горящими, как Кремль.
- Гони, боярышня! Сули татарам окуп. Да не промажь! А мы всем миром соберём, хоть по полушке, по деньге… Деньга - от слова «день», полушка - от «полушка».
- Не так! - забывшись от его речей, не удержала первый за большое время звонкий смех Евфимия. - Татары говорят «теньге», а мы - «деньга», полушка - пол монеты…
- Ври, ври, да дело делай! - задорно хохотал Хитря.
- Ты кто? Скобарь? - спросила Всеволожа.
- Нет, я кожевник.
Конь сундолой домчал их до заставы. У рогатки Хитря спрыгнул. Перемолвился со стражами. Те подняли заслон.
- Счастливых слов, переговорщица! - махнул рукой кожевник.
До первого дневного постояния скакали молча. Свернули в лес. Нашли поляну. Развели костёр. Раина есть не стала. Локоть под щёку и - как убитая. Дюдень, почерневший то ль от пожара, то ль от бессонья, бережно прикрыл её попоной:
- Ухайдакалась!
- Ты почему не возвратился с Ачисаном? - спросила Всеволожа.
- Ордынский двор меня держал немножко. Сын Урустай у мурзы Бегича - в бессрочной послуге. Полгода не видались. Ачисан забрал мурзу к царю порассказать, что слышно на Москве. Мой сын сгорел[12], пока я с твоей девкой бегал…
- Боже! Куда бегал?
- Спасать тебя. Она сказала: ты - взаперти. Однако во дворец не удалось проникнуть. А наш Ордынский двор сгорел, как пакля. Даже кони! Конюшню некому было открыть.
- Где же ты взял коней?
- Отпер конюшню Оболенских. Самих-то нет: Василий в Переславле, Семён в плену, Глеб на том свете. Дом с челядью сгорел. Я коней выпустил, трёх обратал.
- Ты знаешь всех в Кремле? - внимательнее присмотрелась Всеволожа к Дюденю.
- Не всех. Однако многих. Давно туда-сюда переношу заветные слова. Вестило!
Евфимия, как и Раина, более суток провела без сна. Вздремнула под охраной Дюденя. Потом ему дала вздремнуть.
Ночь пришла лунная. Ехали ночью. Когда же, миновав Владимир, Дюдень свернул не к Суздалю, а к Нижнему, Евфимия насторожилась:
- Куда?
- В город Курмыш, - сказал татарин. - Там царевичи. Там его милость царь Улу-Махмет. Однако повторяю: зря ты затеяла неподобающее дело. Вернись, пока не поздно. Мне господин все пятки отобьёт за то, что не отговорил тебя.
Евфимия не удостоила татарина ответом. Почти что от Москвы надоедал он уговорами не ездить выручать Василиуса. Грозил опасностью пути, зенаном Мамутека, наконец, смертью, ибо Улу-Махмет бывает ой как крут! Евфимия сперва доказывала верность своего решения, теряла меру в спорах, потом отмалчивалась. Ей больше, чем себя, жаль было пяток Дюденя, однако своего намерения не изменила.
На сей раз перед решительной повёрткой, кажется, заколебалась.
- От кого знаешь, что царевичи и царь в Курмыше? Где пленные и где такой Курмыш?
Татарин пощипал косичку бороды.
- Ачисан сказал: царевичи замыслили скорее удалиться с добычею и важным пленником. Войска после битвы мало. Царь ждал их в Нижнем. Он там не останется. Пошлёт Бегича к Шемяке. Сам отойдёт в свои пределы. Куда ж, как не в Курмыш? О том же рассуждала на Ордынском дворе челядь, слушая господ… Они уехали, а челядь вся сгорела, - вздохнул убитый горем Дюдень. - Кто ждал пожара? Один Аллах всё знал…
- Раина! Дальше я поеду с Дюденем. Ты возвратишься в Нивны, - решила Всеволожа.
Лесная дева отвернулась:
- Чесотка да таперичи… Боярышня пришла во гнев:
- Ты не должна подвергнуться той же опасности, что я. Ты ни при чём.
- Я при тебе, - ответила Раина. - Покину в добром тереме, среди друзей. А на лесной дороге… Слушать совестно, голубонька!
И она первая помчалась к Нижнему, охаживая понукальцем пегого.
В сам Нижний заезжать не стали. Дюдень предпочёл глухие тропы, чтоб миновать заставы.
Лес оборвался на высоком берегу реки.
- Итиль! - воскликнул Дюдень.
- Волга! - объявила Всеволожа.
- Ого! - качнула головой Раина. - Конь не переплывёт!
- Каюк переплывёт, - подмигнул Дюдень. Пошарив в зарослях вдоль берега, он вытолкнул к воде сосновую долблёнку с лопаточным веслом. Вмиг расседлал и разнуздал коней, сбрую покидал в каюк, велел садиться девам.
Когда отплыли, слёзы заструились по сухим щекам татарина.
- Что с тобой, Дудень? - всполошилась сердобольная Раина. - По сыне плачешь?
- Большое горе не пускает слёзы, оставляет здесь, - прижал к груди левую руку коротышка, правой орудовал веслом.
- Так отчего ты плачешь?
- Коней жалко…