На редкость исполнительным, проворным оказался этот Дюдень. Увидел, что боярышня приподняла чачван и зорко всматривается в темнеющую степь, осведомился о причине, услышал о Раине, расспросил подробнее и, словно дух, исчез. Евфимия обеспокоилась: над полем воцарилась тьма, а Дюдень кинулся бедовой головою в ночной омут…
На первом постоянии ей постелили кислую овчину поодаль от костра, чтобы не портила мужской беседы своим присутствием. Один из воев Ачисана принёс аяк шурпы. Сам же «лучший сотник» к женщине не подходил. Её для него не было, его для неё тоже. Насытившись, боярышня легла, пристроила главу на локоть, ждала глубокой ночи, надеясь незамеченной отстать от Ачисана. Без Раины уезжать не мыслила.
Однако день истекший так надорвал и утомил, что сон сморил, пришед внезапно. Ей снилось, будто бы стоит перед большим зерцалом, а грудь и плечи сплошь покрыты синетой от паличных и сабельных ударов. Возможно, и взабыль покрыты. Она не ведала, не сняв воинской сряды. И все часы в монастыре болела телом, как побитая. Раина бы раздела и растёрла, попользовала снадобьем, нашли б уединённое местечко…
- Боярышня! - заполнил ухо жаркий шёпот.
Сон? Не сон! Резко повернулась, уткнулась в хрупкое плечо под холстяной сорочкой, пахнущее лесом, обняла беззвучно плачущую деву:
- Что ты? Утри слёзы.
- Я на радостях.
- Как отыскала?
- Твой Дудень отыскал меня в деревне. Поутру мечтала просочиться в монастырь…
- Не Дудень - Дюдень!
- Дудень! Хвала Богу, хоть не Дурень!
- В монастыре татары тебя бы превратили в яшницу, упрятали в гарем…
- Я коноплястая. Пожалуй, не понравлюсь и татарам.
- Кюру же Сазонову понравилась?
- О нет, боярышня, не поминай о Кюре. Хочу забыть…
Обе невзначай заснули в объятиях друг друга.
Утром Дюдень объявил, что всё поведал Ачисану о Раине. Тот не возбранил её оставить при боярышне. Однако же велел служанке, как и госпоже, закрыть лицо. Где взять второй чачван? Пришлось разрезать Всеволожин надвое. И обе девы покрылись лишь до подбородков, на грудь сетки не хватило.
- Как придобыл коня Раине? - спросила Всеволожа коротышку.
- Ха! Поле мёртвое полно коней бесхозных, - осклабился татарин. - Не всех ещё крестьяне поймали.
Лесная дева погладила проворного по глянцевой макушке:
- Якши, якши! Дюдень встрепенулся:
- Что якши?
Раина сняла руку с головы татарина:
- А просто так якши…
Тот призадумался. На следующем постоянии стал внушать Раине и боярышне:
- Чачван - завеса осторожности. Каждая женщина должна иметь завесу между собой и нами, - ударил себя в грудь. - Чачван заставит соблюдать пристойность, приличия. В нём - самоуважение!
- Ты лучше господина своего по-русски изъясняешься, - уставилась на коротышку Всеволожа.
Раб, Как божок восточный, закачал бритой головою:
- Был в плену.
Раина, выслушав хвалу чачвану, не смогла сдержаться:
- Нет, Дудень, всё ж ты дурень!
Под звон колоколов татары Ачисана въехали в Москву. Звон был похоронный. Погребали павших в «суздальщине». Так прозвали рать несчастную с царевичами на Нерли.
На въехавших глядели с ненавистью. Двое посадских рассуждали:
- Татарок для себя везут!
- Над московлянками не станут сильничать… Люди Ачисана въехали в Кремль, презрев людское недовольство. Отряд остановился у Пречистой перед великокняжеским дворцом. Стражники хмуро отвернулись от вида белого полотнища на древке. Тяжёл был мир! Невесть чем кончится…
Впервые Ачисан обратил взор к Евфимии, поманил пальцем:
- Идём!
Раину оттолкнули. Дюдень сам остался.
Сорвав чачван, Евфимия пошла среди татар.
Дворец шуршал движением. Их, видно, ждали.
Войдя в Престольную палату, она увидела княгинь великих, Витовтовну и Марью Ярославну, а рядом - Юрья Патрикеича, Василья Ярославича Боровского, Можайского Ивана, ещё кое-кого из ближних. Стало быть, Ярославич благополучно покинул поле битвы при разгроме, спасённый же Иван пришёл в здоровье. Оба, увидав Евфимию, уставились во все глаза.
- Вот! - крикнул Ачисан, небрежно протянув тельник Василия княгине-матери.
Рука Витовтовны плясала в воздухе. Крест взяла Марья.
- Вот! - схватив за руку боярышню Евфимию, Ачисан подвёл её к Витовтовне. - Вам - наша пленница.
Старуха пала головой на перси Всеволожи и разрыдалась.
Как будто этого ждала и Марья Ярославна - разревелась в три ручья.
- Наш государь, - сказал Иван Можайский мрачно, - ваш пленник. Что сие значит?
Ачисан глумливо усмехнулся:
- Он - наш пленник!
- На Москву пойдёте? - плачным голосом воскликнула Софья Витовтовна.
Татарин развернулся на высоких каблуках, ни слова не сказав, покинул Престольную палату - только стук по лестнице.
Все бурно зашумели, плотно окружили Всеволожу.
- Улу-Махмет идёт к Москве!
- Не может статься. Казанцы победили, но потрёпаны…
- Евфимия Ивановна, рассказывай!
- Где Драница? Где Долгоглядов? - прежде всего спросила Всеволожа Боровского с Можайским.
- Оба на Москве, - сказал Василий Ярославич.
- Родной мой братец вместе с государем полонён, - горевал Иван Можайский о брате Андрее. - Здоров ли он, целёхонек ли? А, Воложка?
- Утешься, князь Верейский цел, - сказала Всеволожа. - Плещеев Андрей Фёдорыч изрядно оглушён…
- О, брат двоюродный! - закрыл лицо руками Михаил Борисович Плещеев.
- У государя на челе тринадцать ран, - продолжила Евфимия. - Одна рука прострелена, другая же лишилась трёх перстов. Плечи и грудь, спасённые доспехами, целы, однако сини, как сукно.
- Сын мой единственный! - вопила старая княгиня. - Вернуть татар! Сечь головы!..
- Вот тут-то, матушка, казанский царь и в самом деле обступит нас, сожжёт Москву, - заметил Юрий Патрикеич.
- Ладно, - отмахнулась Софья и обратилась к Всеволоже: - Пойдём, Евфимья, отведу на опочив, ты настрадалась выше меры…
- У крыльца ждёт моя сенная девушка, - остановилась Всеволожа, выйдя из Престольной. - Её не взяли во дворец.
- Не полошись. Покличем. Приведём, - пообещала Софья.
Однако кликнули по её знаку не Раину, а постельницу Меланьицу. Та отвела измученную путешественницу в баню, угостила трапезой, устроила в одрине окном в сад. Евфимию смутила малость в этом неожиданном угостье: помещена она в глухом крыле дворца. При ней одрина прибиралась, обеспыливалась и проветривалась.
- Почему здесь? Меланьица смутилась:
- Матушка великая княгиня рассудила: здесь покойнее.
Раину так и не нашли.
Чуть отдохнув, боярышня решила сама пуститься в поиски. Толкнула дверь… Ан, заперто!
К чему бы держать гостью взаперти? Чтоб не обеспокоил посторонний? Обнаружила, что предварительно поставлена посуда на ночь. Значит, до утра не отопрут. О Боже! Зачем чванливый Ачисан привёл её в Престольную палату? Зачем сдал на руки Витовтовне? Зачем не отпустил в застенье? Нашли б они с Раиной способ достигнуть Нивн.
Чем дольше размышляла Всеволожа, тем крепче убеждалась: сама виновница случившегося! Надо бы оговорить с Ханифом своё освобождение до тонкости. Вельможа счёл, что она ближний государев человек, коль ратилась бок о бок с ним. Вот и сдали пленницу с рук на руки его жене и матери. Однако каково болеет лицемерием Витовтовна! На людях слаще мёда, наедине же злее яда…
Всеволожа принялась стучать. Дверь, как стена, не чувствовала девичьих ударов. Однако же они слышны. Пришла в конце концов Меланьица… Стоит за дверью. Дышит шумно.
- Отопри!
Вздохнула тяжело. Ушла. Опять - стук в оба кулака… За дверью заскрипел глас Софьи:
- Охолонись, прилучница! Мечтала завладеть великим князем не в тереме, так в ратном поле? Ведь я ещё с тобой не посчиталась за давешнее. Красный помешал, покойник. Кукушка улетела, да вернулась, неугомонная. Что ж, нынче заполночь почуешь, каково озоровать в чужом гнезде. И ведьму твою сыщем, Мамоншину колдунью…
Литвинка наконец угомонилась. Стало быть, ушла.
Что страшного она измыслит на сей раз? Огненную пытку, как в застенке Житничных палат? Клетку, как в беззвучном подземелье Людвига Одиннадцатого?
В окне стемнело, и в одрине воцарилась темь. Боярышня, свернувшись на одре, устала думать да гадать и отдалась в неодолимые объятья сна. Ей виделся костёр на постоянии. Вокруг него татары чавкают шурпой. Поленья свежие искрят и сладостно потрескивают. Берёзовый домашний дым приятно проникает в ноздри… Треск всё сильнее, дым всё едче…
Евфимия вскочила. Дворец горит! В окне бушует пламя: Кремль горит! От полымя светло в одрине. Однако ж дымно не в измогу. Примерилась: пролезет ли в оконце? Нет, слишком тесно. Уж лавку подняла, чтоб высадить оконницу. И опустила. Судя по большому жару, огонь близок. Лишняя тяга быстрее привлечёт его. Стала стучать в дверь… Жалкий звук в огненной пустыне! Кто сейчас внемлет дальним стукам? Всяк спасается, как может. Ужли не вспомнила Меланьица о запертой двери? Витовтовна и вспомнит, да обрадуется, не велит постельнице открыть.
Глаза не видят. Грудь не дышит. Истлевают силы… Бесплотный красно-серый дух сначала закружил, затем свалил Евфимию. Она успела напоследок ударить в дверь ногой…
Дверь распахнулась. В огненно сияющем проёме - Марья Ярославна. Ахнув, великая княгиня схватила за ноги боярышню и выволокла из одрины.
- Подымись, Офимка! Мне не одолеть поднять… Всеволожа поднялась. Проход хоть полон дыма, да внезапное освобожденье придавало сил. Спасительница и спасенница опрометью бежали в ту сторону, куда стремился дым. Там не было огня. Вот сени, где ведунья амма Гнева чуть не превратила в мышь Мастридию. Отсюда выход близок.
- Ой, не могу! - вскричала Марья и села на пол.
Евфимия взяла толстуху на закорки, понесла.
- Мать-государыня и слышать не хотела, чтоб тебя выпустить, - пищала в ухо внучка Голтяихи. - В Кремле внезапно загорелось. Вмиг! Словно хворост! Сплошь - огонь! Всё деревянное - сплошные головни! Сам камень рушится! Церковь Воздвиженья распалась на куски. Мать-государыня детей - в карету, сама - с ними… Едем в Тверь. Пускай Махмет берет сгоревшую Москву.
- Нишкни! - озлилась Всеволожа. - Мешаешь мне соображать, где ближе к выходу.
- Сверни к крестовой, там крыльцо, - подсказывала Марья. - К опочивальне не беги, там полыхает… - И примолвила: - Двоих несёшь!
- Двоих? - не поняла Евфимия, боясь: уж не свихнулась ли толстуха.
- Двоих, - твердила Ярославна. - Я брюхата! Сойдя с Красного крыльца, боярышня побережнее опустила Марью на землю. Площадь Великокняжеская светла, как в час заката. Из кареты выглянула Софья. Невестка подбежала к ней и крикнула:
- Я выпустила Фимку!
Великая княгиня-мать откликнулась хоть не крикливо, но вполне громко:
- Дура!
Дверца захлопнулась за Ярославной. Шестерня дёрнула и утонула с каретой в многолюдстве под звук бича и грозный вопль возницы. Дворец пылал. Народ валил в собор Пречистой, возвышавшийся, как утёс в огненном море.
- Людишки переполошились, - раздался за спиною Всеволожи густой бас. - Слух прошёл, что одолетели татары идут сюда. Вот и спасались стар и млад, покинув домы, из окрестностей и пригородов. Набили Кремль, как калиту. Теперь в огне спасутся ли?
Тонкие жилистые руки обвили шею вызволенной из огня боярышни:
- Голубонька! Жива! - И зычным голосом Раина позвала: - Эй, Дудень, она - вот она!