Подполковник Коваль всерьез подозревал: события, так или иначе связанные с нападением на вагоны с трофеями, становятся неуправляемыми.
Причем удерживать ситуацию уже сложно не только ему, начальнику областного МГБ. Коваль имел все основания полагать, что она неподконтрольна всей Системе – от управления Министерством государственной безопасности до, без лишнего преувеличения, высшего руководства страны. Возможность подналечь и раскрыть крупный антиправительственный и антисоветский заговор была для подполковника слабым утешением. Понять происходящее ему сейчас было гораздо важнее.
Началось с того, что до кабинета начальника станции, где подполковник оборудовал свой временный командный пункт, дозвонился заместитель капитана Аникеева. Он представился, но Коваль тут же вновь забыл, как зовут этого невзрачного, лишенного каких-либо примет, признаков и свойств офицера. Между тем зам доложил: арестованный майор Гонта готов дать показания. Но требует к себе майора государственной безопасности Лужина.
Это было что-то новое в практике Коваля. Даже не просьба, а именно требование Гонты, в его-то положении, настолько ошарашило, что подполковник не известил Лужина. Если Гонта задумал реализовать нечто через голову начальника УМГБ, подполковнику стоило сразу же показать и, что важнее, – доказать: ничего не выйдет. Тем более, раз майор пожелал говорить, значит, есть что сказать. Ну а уж Коваль постарается убедить строптивого и еще более подозрительного Гонту развязать язык.
Шофера оставил на станции, служебный ЗИС повел сам. Интуиция подсказывала: следующие несколько часов станут решающими в неясной пока игре. Значит, лучше всего очистить поле вокруг себя от случайных свидетелей и просто лишних людей. Таких, как невзрачный заместитель Аникеева. Кстати, почему доложил он, а не лично капитан, с которым Коваля эта непростая история за несколько дней спаяла крепче, чем за все время знакомства? И подполковник прикидывал варианты, как бы перевести капитана из Бахмача поближе к себе, в Чернигов…
В отделе ждал сюрприз – Аникеев исчез.
Заместитель, как бишь его зовут, объяснил: товарищ капитан ближе к вечеру оставил его за себя. Сам ушел по каким-то делам, и связаться с ним невозможно. Ведь как только Гонта принялся стучать в дверь и требовать не кого-нибудь, а лично московского майора, субординация обязала зама поставить сперва в известность своего начальника. На квартире капитана, расположенной неподалеку, телефонный аппарат для связи установили. Но на вызовы Аникеев не отвечал. А когда заместитель, как там его звать, явился туда с двумя солдатами, дома никого не оказалось. Туда, похоже, никто не входил уже больше суток. С того самого времени, как операция, названная Ковалем «Трофеи», вступила в активную фазу.
Быстро сложив исчезновение Аникеева с вчерашним нападением неизвестных на банду Ржавского, поджогом трофеев Жукова и очередным исчезновением ящиков с оборудованием, Коваль решил: череда непонятных событий непременно имеет общий знаменатель. Гонта наверняка знает, какой именно, и понимание этого дало подполковнику лишний повод пока воздержаться от привлечения к делу майора Лужина. Признаться, Коваля начинал слегка раздражать московский соглядатай, хотя виду он, разумеется, не показывал. Однако, поведи подполковник все грамотно сейчас, можно получить такие козыри, которые помогут поменять расклад. Кто знает, может статься, эмиссар самого Берии окажется на вторых ролях.
Действовать нужно было быстро.
Коваль допускал, что Аникеев мог воспользоваться служебным положением и залечь с какой-то девкой. Шерстить нужно все варианты, проверять любые возможные адреса, и такой приказ был отдан. Дальше на очереди – Гонта. Подполковник, заняв кабинет Аникеева, уже приготовился снова допрашивать майора, даже собрался кликнуть зама, черт возьми, как его мама назвала, и приказать привести арестованного, как вдруг тот явился сам. Коваль невольно решил: вызвал его силой собственной мысли.
– Разрешите, товарищ подполковник?
– Чего там еще? Аникеев отыскался?
– Никак нет. Тут другое. Человек вас добивается. Говорит, по делу о вагонах.
Коваль напрягся.
– Кто такой?
– Местный. Начальника милиции какой-то дружок.
А затем Коваль поразился еще больше.
Никогда не видел, чтобы так себя вели с офицерами госбезопасности. Точнее, видел, даже пытался реагировать. Но на фронте подобная наглость сходила с рук либо командирам самого высокого ранга, либо сотрудникам СМЕРШа, либо – офицерам разведки.
Невзрачного зама несильно, однако все равно – грубо и, главное, уверенно пнули в спину. Когда тот просеменил в кабинет, за ним шагнул высокий мужчина в перетянутой офицерским ремнем стеганой зеленой телогрейке и галифе, зашитых в разных местах грубыми стежками. Выбритый череп прикрывал старый картуз.
– Что за явление? – удивился Коваль, лихорадочно стараясь вспомнить, где и когда он уже видел этого человека.
– Гвардии старший лейтенант Борщевский. – Мужчина назвал себя, но не откозырял. – Мы тут без церемоний. Все свои, товарищ подполковник. Важная информация, а этот, – кивок на зама, – телится.
– Вы… ты соображаешь, чего творишь, старший лейтенант? – Лицо Коваля налилось багрянцем.
– Пока еще ничего не натворил, товарищ подполковник. У меня срочная информация. И ему, – снова кивок в сторону аникеевского заместителя, – знать ничего не положено. Пусть он выйдет.
– Здесь приказываю я.
– Вот и прикажите ему, чтобы оставил нас одних.
– Я с тобой забавляться не собираюсь, Борщевский! Ты не будешь мне говорить, кому и какие приказы…
– Трофеи.
Коваль не закончил своей фразы. Похоже, с внезапным появлением этого явно бывшего фронтовика очень многое может проясниться. Не каждый, кто входит с улицы, сразу дает понять, что знает о вагонах с трофеями. Сразу же у подполковника отпали последние сомнения: этот точно знает о содержимом третьего вагона.
– Выйди, – выплюнул приказ подполковник и, когда невзрачный офицер подчинился, проговорил уже ему в спину: – Далеко не уходи, будь рядом. Жди.
Дверь закрылась. Борщевский несколькими широкими шагами пересек кабинет, встал напротив Коваля. Теперь их разделял только стол.
– Я тебя слушаю, старший лейтенант. И моли Бога, чтобы твои сведения оказались впрямь такими важными, что я забуду твою наглость. Обычно за одно такое поведение у нас в стране отдают под суд. Нападение на сотрудника органов государственной безопасности, нравится?
– Нет. А в Бога вообще не верю. Я член партии, между прочим.
– Тебя партия наглости научила?
– Война. Только военное время кончилось. Законы другие. Вот я по закону и хочу.
– Что – по закону?
– Майор Гонта, Дмитрий Григорьевич. Арестован нынче поутру. Его надо немедленно освободить и оформить это официально. Вы можете так сделать, товарищ подполковник.
– Могу, – подтвердил Коваль. – Но не буду. Точнее, не имею права. Гонта твой – преступник, и я это докажу. Сядешь вместе с ним в одну камеру, Борщевский. По одному делу пойдете. Я так вижу, у вас тут целая террористическая организация. – Теперь он говорил уверенно, излагая не версию, а неоспоримый факт. – Сдается мне, я даже знаю, кто вчера ночью в усадьбе пошуровал до нашего приезда. Вот что, Борщевский, шансов у тебя нет. Кроме одного – сейчас напишешь явку с повинной. Будем считать, ты сам явился, добровольно. Впрочем, так оно и есть, за дверью вон свидетель стоит.
Рука подполковника легла на кобуру. Пальцы отстегнули латунную застежку.
– Отставить.
Услышать такое Коваль не ожидал.
– Чего?
– Спокойно стой, я сказал.
Коваль не заметил, когда и как Борщевский успел выхватить пистолет. Дуло смотрело прямо на него.
– Сдать оружие.
– Ты…
– Оружие на стол, подполковник.
Борщевский не повышал голоса – и это, как ничто другое, дало Ковалю понять: стоявший напротив военный в старой телогрейке готов на все. Он не подбадривает себя криком. Знает, что делает, и, кажется, давно решился на это.
– Ты не…
– Да. Мне терять нечего. Тебе – есть, – Борщевский уже решил не обращать внимания на звания. – Пистолет на стол, я сказал. Пальцами. Медленно.
Коваль вытащил из кобуры свой ТТ, держа его за рукоятку двумя пальцами, как было приказано. Осторожно положил перед собой. Убрал руку. Борщевский тут же, чуть наклонившись, подхватил оружие. Сунул в карман галифе, затем кошкой обогнул стол, встал за спиной подполковника, свободной рукой ловко обыскал его. Убедившись, что больше оружия у него нет, Борщевский отступил чуть в сторону. Вооруженную руку скрыл в кармане телогрейки.
– Значит, так. Зови сюда того холуя. Пускай приводит из камеры Гонту. Я в разведке служил, не промахнусь. Начнешь кричать – слова в глотку забью, пулями. Повторяю: терять мне нечего. Услышал?
– Не глухой. – Коваль пытался изо всех сил сохранять спокойствие и лицо. – Только теперь ни на что не надейся. Лучше тебе меня застрелить, признаю. Хоть фору получишь, когда драпать отсюда будете. Все равно у вас сутки, не больше. Область на ноги поднимется. Земля под ногами гореть будет, Борщевский. Так что оставь себе последний патрон, мой тебе совет. Сдохнешь скорее.
– Верно. И то, что ты раньше, подполковник, – тоже правда. Хорошо, хоть понимаешь. Гонту сюда, повторять не стану.
– Один черт собирался его вызвать. – Коваль нашел в себе силы криво усмехнуться.
На окрик тут же вошел аникеевский заместитель, во взгляде читалось подозрение. Увиденное ему явно не понравилось, понял Коваль. Хотя ничего особенного вроде не происходило. Стоят двое в кабинете начальника отдела МГБ, который временно отсутствует. Однако подполковник не намекнул невзрачному офицеру на опасность, хотя очень хотел. Его самого внезапно охватил неодолимый азарт. Коваль внезапно осознал – здесь и сейчас он получит ответ на все мучившие его вопросы. И по непонятной даже себе самому причине полностью уверовал в собственную безопасность.
С ним ничего не случится.
Разведчики давно не играли в войну. Забыли, где находятся и с кем решили повоевать. И заигрались, хотя сами того не замечают.
Коваль не знал, о чем думал Борщевский. Даже не пытался понять ход его мыслей. Так мужчины молча стояли друг напротив друга и ждали, когда за дверью послышатся шаги.
Наконец дождались. Аникеевский заместитель и конвоир с автоматом ввели Гонту. Избитый майор с лицом, измазанным в запекшейся крови, хромал сильнее обычного. Увидев Борщевского, замер, но не удивился и даже не растерялся. А тот, мазнув по Дмитрию быстрым взглядом, снова нацелил его на Коваля.
Искушение приказать вооруженным офицеру с солдатом арестовать Борщевского было огромным. Подполковник уже открыл рот, приготовившись. Но выражение лица фронтовика заставило его в последний момент передумать. Он ведь выстрелит, он готов к этому и вряд ли промахнется. Даже если так, конвоир с автоматом откроет огонь мгновенно. Положит на месте не только Борщевского, но и Гонту заодно. Ведь майор вряд ли станет стоять спокойно.
Впрочем, при иных обстоятельствах Коваль рискнул бы. Потом можно отписаться задним числом.
Но – трофеи. Оборудование.
Борщевский явился и поставил жизнь на карту не просто так. Он не блефует. Бывший разведчик готов предложить сделку, сомнений никаких. И Коваль намерен его выслушать. Пока он подчиняется, ему ничто не угрожает. Потому сказал:
– Руки.
Конвоир передал невзрачному офицеру ключ от наручников.
Тот быстро справился с замком, вопросительно взглянул на Коваля, ожидая дальнейших указаний.
Подполковник молчаливым жестом велел выйти обоим. И когда дверь снова закрылась, произнес, обращаясь к Гонте:
– Теперь я точно знаю, майор, кто вчера поработал в лесу с бандитами. А еще – как могли развиваться события в лесу под Каменцем. Спорим, когда сделаю запрос, получу ответ, что некий старший лейтенант Борщевский служил с тобой в одной роте. Ты был у него командиром. А своих командиров принято спасать. Тем более что вы, фронтовая разведка, на диверсиях собаку съели. В своих стрелять научились исподтишка, скажешь нет? Хочешь, расскажу, как стану доказывать, что офицеры – разведчики гвардейского полка вступили в сговор и убили офицера НКВД Василия Вдовина?
– Никак не успокоишься, – вздохнул Гонта, тоже переходя на фамильярный тон – ситуация заставляла забыть о субординации. – Иван, ты как здесь?
– Лихо они тебя, – сказал Борщевский.
И снова в открытую навел на Коваля пистолет.
– Переживу, – бросил Гонта в ответ. – Тут, я гляжу, все серьезно. И правильно.
– Ты о чем, майор?
– Митя, мы вычислили, что еще пропало, – быстро пояснил Иван. – Два вагона с барахлом, в третьем – оборудование. Точнее скажет один общий знакомый, математик…
Борщевский даже в такой предельно ясной ситуации не думал называть при Ковале имя Павла Соболя.
– Яснее не надо, Ваня. – Гонта слегка поморщился от боли в месте сломанного ребра, вытер тоненькую струйку крови, продолжавшую сочиться из рассеченной ударом губы, руку отер о китель. – Я тоже там без дела не валялся. Сложил, как говорит тот математик, два и два. Поэтому вы арестованы, подполковник Коваль.
А вот это уже переходило все разумные пределы.
– Я? Арестован? У вас, товарищи офицеры, совсем в мирное время резьбу посрывало?
– Мне все понятно. А ты, подполковник, и раньше сам прекрасно все знал. Вот почему официально говорить буду только с майором Лужиным. Он наверняка умнее, чем кажется. И сделает вывод: в его же интересах признать, что именно ты, Коваль, готовил крупную провокацию против Героя Советского Союза, маршала Жукова Георгия Константиновича. Попытка дискредитации маршала Победы. Это равносильно измене, антисоветская деятельность. Будете отрицать, товарищ подполковник?
Окна дома, где жила буфетчица Милка, не светились.
Это если не всматриваться.
Но Соболь старался смотреть очень внимательно.
Преодолев не слишком высокий забор, Павел неслышно обогнул хату по периметру.
И остался доволен: нет ошибки.
Окна, выходившие во двор, были забраны изнутри плотными занавесками. Но за ними угадывался огонек то ли свечи, то ли керосиновой лампы.
Хозяйка как раз заступила на смену.
Соболь удостоверился, заглянув в буфет, даже спросив, когда завезут папиросы, и получив стандартный сухой ответ: «Товарищу Калинину пиши, солдатик». Явно не зная, что товарищ Калинин вот уже больше недели как не всесоюзный староста[37], посылая к нему просителей по привычке.
Видимо, Милка-буфетчица входила в ряды своеобразной элиты, успевшей сформироваться в ареале железнодорожной станции. Увидев, где она обитает, Павел лишний раз получил тому подтверждение. Поняв за несколько дней, что представляет собой послевоенный Бахмач, сильно разрушенный немцами более двух лет назад, Соболь не сомневался: небольшая, но добротная хатка отстроена не без участия старшего брата буфетчицы.
Сам же братец наверняка получил казенное жилье. Старается осторожно набивать его всякой всячиной, которую можно обменять на продукты или ценности, если у кого сохранились. В этом Павел также был уверен, повидал похожих ухарей в военное время и категорически считал подобных типов мародерами.
Ну ладно. С этим пускай те разбираются, кому положено. Соболя пока больше занимало, не ошиблись ли они с Иваном в расчетах. Милка могла пригреть у себя Гришку Ржавого. Вот однолюбка ли она – вопрос. И, возможно, сейчас там, в хате, устроился другой тип, такой же подозрительный. По нему тоже тюрьма плачет. Только если сейчас с Ржавским мимо, Борщевский рискует напрасно.
У Павла не было плана, как это проверить. Он вообще не совсем четко представлял себе, как проникнуть внутрь и захватить Ржавого. То, что он без оружия, а Гришка наверняка вооружен, заботило Соболя в меньшей степени. Главное – выиграть время и при этом не терять его.
Последнее обстоятельство подтолкнуло к отказу от любых хитроумных комбинаций. За линией фронта часто возникали ситуации, решение которых требовало от разведчиков самых простых, понятных и решительных действий. Их союзником всегда была неожиданность, и Павел отбросил остатки сомнений. Фактор внезапности пока никто не отменял.
Подобрал слежавшийся комочек земли. Бросил в окно.
Стекло тихонько звякнуло.
Внутри шевельнулась темная тень. Уже хорошо.
Крадучись, Павел переместился к входной двери, постучал негромко, но уверенно. Прислушался. Сперва показалось – никого нет, но затем чуткое ухо уловило едва слышное шевеление. Не оставляя выбора ни себе, ни тому, кто прячется внутри, Соболь постучал чуть громче, как бы давая понять: он не просто в курсе, что в доме кто-то есть, но и знает наверняка, кто там.
– Кто? – донеслось наконец из-за двери.
– Я, – коротко бросил Павел, стараясь, чтобы голос его сейчас походил на тысячи других, тут же добавил, отбрасывая сомнения: – Милка прислала. Сама не может. Пасут ее. Шухер.
Похоже, этого оказалось достаточно. Изнутри завозились с замком, справились, дверь открылась. Павел шагнул внутрь, в темноту сеней. Напротив маячила фигура, рассмотреть лицо было сложно, и Соболь, не дожидаясь нового вопроса, проговорил, собравшись и приготовившись:
– Ты, что ли, Ржавый?
Он или сказал что-то не так, или сделал.
Фигура резко подалась назад, и в ее движении Павел угадал, что сейчас будет – противник отступал, чтобы выхватить оружие.
Инстинкты не подвели. Соболь нырнул, при этом делая выпад вперед, и первый выстрел громыхнул над головой. Допустить второго было нельзя. Устроилась Милка неподалеку от станции. Хата стояла в конце небольшой улицы, сюда доносились гудки паровозов. Люди всему научены за военные годы, один выстрел скорее напугает, чем подвигнет кого-то из соседей к решительным действиям. Но если начнется беспорядочная пальба, она непременно привлечет внимание.
Просчитав следующее движение, Павел выпрямился, поймал руку в воздухе, рванул. Захват не удался – противник, похоже, прекрасно умел противостоять, вывернулся профессионально. Что лишний раз убедило Соболя: перед ним Ржавский, за плечами которого – школа абвера. Но и полковой разведчик привык иметь дело с тренированным врагом. Устояв, Павел опять прыгнул навстречу противнику, в движении отбивая левой выставленную вперед руку, сжимающую оружие. Правую тут же использовал как рычаг, рывок, удар – и пистолет с грохотом упал на пол, а сам человек отлетел вглубь хаты. Равновесие сохранил, но вместо того, чтобы вновь кинуться на Соболя, метнулся почему-то на дрожащий свет, в комнату.
Искать упавшее оружие Павел не стал. На ходу вынимая финку, бросился за Ржавским, теперь не сомневаясь – это он. Свет от керосиновой лампы на столе помогал, и Гришка понял это: на ходу скинул ее на пол, разбивая. Огонек погас, но глаза Соболя привыкли к темноте. Бежать Ржавый мог лишь через окно. Попытается допрыгнуть – не успеет. Придется ему прорываться к двери, только напрасная затея.
– Зря, – предупредил Павел, вставая на его пути, чуть расставив ноги и выставив перед собой финку. – Не надо, Ржавый. Я договариваться пришел.
– От Милки? – послышалось в ответ.
– Хотя бы.
– Врешь! Легавый ты! Сучка мусорская. Если не один – повезло.
– Я один. Иначе ты уже лежал бы, веришь?
– Дурак ты.
– Почему?
– Для Милки я не Ржавый, волчара! Она меня Гриней зовет!
– Ладно… Гриня… Поговорим?
– О чем с тобой базарить?
– Ящики, Гриня. Груз. Амнистия твоя. Скажешь мне, где они. И катись. Сволочь ты, но отпускаю. Из города сам выведу.
– Прям так и отдать тебе? Нигде не слипнется?
– Зачем – отдать? Я меняю, Гриня. Цацки из подвала не сгорели. Скажу, где спрятаны. Даже к месту приведу. С таким добром глубоко нырнешь. До старости доживешь, если будешь умным. Годится?
– Жирно, – процедил Ржавый из темноты.
– Не без того. Мне ящики нужны для дела поважнее. Ты шкуру спасаешь, свою. Я – друга. Так как?
– А обману тебя?
– Так я ж поверю.
– Как, извиняюсь…
Заговаривает.
Соболь понял это вовремя – достаточно для того, чтобы предупредить внезапное нападение. Но не хватило, чтобы смягчить или хотя бы сдержать удар. Когда Ржавский отчаянно кинулся на прорыв, Павел не успел отойти, ударив сбоку. Встречать пришлось прямым, и Григорий с размаху налетел на острие финки. А дернувшись, насадил себя на нож еще глубже.
Хрипнул.
Миг – Павел выдернул лезвие. Ржавский повалился сразу, судорожно зажимая рану между грудной клеткой и животом – нож вошел именно в то место, одно из самых уязвимых. Рухнув на спину, раненый с завидным упорством продолжал сопротивляться. Суча ногами, извиваясь крупным червем, он пополз по полу ближе к кровати. Обругав себя последними словами, Соболь остался там, где стоял, наблюдая за поверженным противником. Ему бы доктора сейчас, но, черт побери, это снова меняет дело…
А затем Павел окончательно понял, как недооценил раненого врага.
Оказавшись у кровати, Ржавский сунул под нее руку – и снова на Соболя смотрело дуло.
Уйти с линии огня легко. Шаг в сторону – и ничего не угрожает.
Рука с пистолетом дрогнула, но упорно переместилась за Павлом.
Не опасно.
– Брось, Гриня. – Соболь старался говорить как можно спокойнее. – Сам же виноват, не послушал. Брось.
Щелк – это большой палец с опозданием сбросил предохранитель.
Хватит.
Павел решительно шагнул вперед.
– Так будете отрицать, товарищ подполковник?
Гонта повторил, не дождавшись ответа, и снова поморщился – боль, превратившись из острой в ноющую, все-таки мешала сосредоточиться. Пока Дмитрий не мог объяснить себе, как здесь оказался Борщевский и что они с Соболем задумали. Но разведчики меньше чем за сутки узнали, что скрывал злополучный третий вагон. Теперь осталось сказать самое главное.
Похоже, Коваль пока не до конца понял Гонту. Или сделал вид.
– Что я должен отрицать, майор? Какой еще бред ты придумал? Я говорю с вами только из интереса. Вы же смертники, вы уже не выйдете отсюда.
– Интересно, значит. – Дмитрий заставил себя изобразить разбитыми губами подобие улыбки. – Ладно. Можешь дальше слушать с интересом, Коваль. Тебе в любом случае нужно оборудование, которое больше интересует Красную Армию. Производство химического оружия. Документы, которые я читал здесь, в этом кабинете, даже не скрывают, для чего оно предназначено. И какие образцы отравляющих веществ хранились в контейнерах. Да, никто ничего не повредил. Хотя бандиты, которых навели на вагоны, легко могли сжечь добычу, которая для них совершенно бесполезна. Детали, узлы, прочие составляющие… Там ведь внутри нашлись копии сопроводительных документов. МГБ в Берлине позаботилось, чтобы их туда положили, верно?
– Ну-ну… Признаю, майор, перестарался Аникеев. Слишком сильно и долго били тебя по голове.
Гонта пропустил шпильку мимо ушей.
– Вряд ли начальник областного УМГБ – сотрудник того уровня, которого допускают ко всей информации, – продолжил он, стараясь держаться ровно и не сводить с Коваля глаз, так же, как Борщевский со своей стороны держал подполковника под дулом пистолета. – Ты и не знал бы ничего. Но в Киеве к двум вагонам с трофеями маршала Жукова прицепили третий, который еще раньше пригнали из Берлина вместе с другим составом. После чего все три вагона, понял меня, Иван, – все три по документам числятся за маршалом Жуковым. Дальше, судя по всему, все три вагона нужно было загнать на большую узловую станцию. Наш Бахмач идеально подходит: здесь вагоны «теряют», а через какое-то время случайно «находят». Они привлекают внимание, ко всему прочему, не слишком серьезной охраной. Солдатики-новобранцы, хороший вроде бы ход. Но вдруг охрана, кажущаяся крепкой, а на самом дела – слабенькая, привлекает внимание совершенно лишних в раскладе МГБ людей. У банды Гришки Ржавого сто пудов есть свои люди на станции. Дают маячок: есть жирный кусок, надолго хватит. А таким, как «ржавые», этого и надо – хапнуть за раз и много, рвануть подальше, залечь на дно. Так планы, за которыми наверняка стоит товарищ Берия, резко поломали обычные жадные уголовники.
– А вот за эти слова…
– Ничего мне не будет за них, Коваль! – как мог резко оборвал его Дмитрий. – Ты бы тоже ничего не узнал. Но ЧП случилось на твоей территории! Сюда тут же прислали майора из Москвы. Хотя для чего кого-то посылать, если достаточно приказать начальнику областного УМГБ: лично взять под контроль дело, найти груз. Это, по большому счету, не сорвало бы ничьих планов.
– Вокруг да около ходишь, майор. Закурить можно?
– Нет. При обычных обстоятельствах провокация мелковата. Да, нашли вагоны с трофейным добром. Да, это трофеи лично Жукова. Маршал Победы становится обычным жлобом, который гонит барахло из Германии для своих нужд. Одному человеку столько не надо. Десятерым много, раз уж на то пошло. Вот и попался Жуков, надо оправдываться. А это – на пользу Берии, как и всей вашей службе. У людей надо отнять не просто героя, а веру в героя. Жуков популярен, Берия плохо спит. Мы сейчас не обсуждаем аппетиты маршала. Пусть потомки судят. Другое важно: вдруг поняли там, – Гонта кивнул наверх, – что трофейные меха, ковры и портсигары – мелко. Хорошо вроде бы – но все равно мелковато. Вот если вместе с трофеями у Жукова обнаружат еще один вагон, с оборудованием, позволяющим наладить производство оружия массового поражения… К тому же, все идет под грифом «секретно», доставляется в Москву под видом трофеев… Так Берия получает шанс обвинить Жукова чуть ли не в подготовке военного переворота. И это, Коваль, посерьезнее соболей с гобеленами. Здесь государственным преступлением пахнет. Разжалованием, судом. Каково людям будет узнать: маршал Победы – враг народа? Кому верить? Министерству государственной безопасности, а, товарищ подполковник?
Коваль не спешил с ответом.
Молчал и Борщевский. До него хоть с трудом, но все-таки доходили ужас и масштаб замысла.
Майор Гонта не получал удовольствия от произведенного эффекта – сейчас готовился сказать самое важное.
– Вот зачем здесь майор Лужин и этот немец с ним. Как я понимаю, он имеет к разработкам оружия некоторое отношение. И тут одно дело – когда пропадают кольца с шубами. Но совсем другое – когда ноги приделывают военной тайне. Ведь оружие все равно собираются производить. Просто… почему бы заодно уже не начать использовать его – против Жукова? Майор Лужин рассказал тебе, Коваль, открытым текстом обо всем. Наверняка ввел в курс дела, чтобы привязать государственным секретом и заставить землю рыть. Иначе на тебе же отыграются. Так, как ты собрался отыграться на мне. Ящики от этого не найдутся скорее. Стало быть, Лужин здесь главнее. С ним и буду разговаривать.
– О чем? Кто тебя послушает, майор?
– А тут не сомневайся. – Борщевский чуть выдвинулся вперед. – Гришку Ржавого или уже залапали, или вот-вот возьмут. Вычислили мы его, Григорьич.
– Ай да подарок!
Гонта искренне обрадовался. Теперь вообще все менялось. И неожиданно даже для самих себя трое бывших разведчиков получили возможность диктовать офицерам МГБ свои условия.
– Потрошили?
– Павло занимается. – Теперь у Ивана вырвалось, но тут же успокоил себя – имя не редкое.
– Ну тогда, товарищ подполковник, у нас у всех появился шанс.
– У всех? – съязвил Коваль.
– Ни мне, ни Ивану под суд неохота. Тем более за чужое. И умирать. На фронте не хотелось, но война – она ведь за Родину. С какого боку ни глянь. Когда узнаем, где Ржавский спрятал груз, я лично передам его майору Лужину. Гарантия – его никак не свяжут с маршалом Жуковым. И такую гарантию, подполковник, выдашь нам ты.
– Прямо как в сказке, майор.
– Не понял…
– Чем дальше, тем забавнее. Гарантию тебе…
– Нам, – уточнил Гонта. – Если что-то касается меня, то я хочу выйти отсюда согласно соответствующему постановлению. И ты, товарищ начальник, мне его выпишешь. За своей подписью. Потом составишь рапорт. На имя Жукова Георгия Константиновича. Там изложишь все детали провокации, к которой МГБ и персонально Берия привлекли тебя. Преданного Родине, партии, лично товарищу Сталину офицера. Если ты или УМГБ дадут ход хоть какому-то делу против меня, моей семьи или Ивана Борщевского, рапорт уйдет адресату. Жуков его получит. Как мыслишь, долго после его прочтения маршалом ты проживешь? Рапорт за твоей подписью непременно увидит Берия. Сам застрелишься или, как тут уже не раз звучало, подождешь приговора?
Иван закашлялся.
– Простыл? – Как раз это майора сейчас интересовало меньше всего, и ему совсем не было стыдно.
– Смешно.
– То есть?
– Думаем с тобой одинаково. Какое – чуть не сделали так же совсем недавно.
Острый взгляд Коваля тем временем перескакивал с Дмитрия на Ивана и обратно. Гонта засек движение, но виду не подал.
– Ты о чем?
– Потом расскажу. И вот еще… Мы ведь так и думали, Григорьич. Груз на тебя поменять. Детали надо было додумать. Так вот, додумывать нечего. Оно само собой как-то сложилось.
– Сменять трофей на командира. – Теперь Гонта не вымучивал улыбку, даже боль куда-то отступила. – Махнем не глядя, разве нет?
– Вроде того.
– Самое то, Иван. Слово за товарищем подполковником теперь. Бумаги напишем, уважаемый?
– Если нет? Как тогда? У вас есть план на такой случай?
Несколько следующих секунд потянулись очень долго. Гонте вдруг показалось: они говорили быстрее, чем тянулось молчание, во время которого они с Ковалем скрестили взгляды, словно острые шпаги.
Так идут на таран летчики в воздушном бою. Или оба разобьются, или синхронно уйдут в пике, или – проиграет тот, у кого первого сдадут нервы.
Иван Борщевский пересек кабинет. Зашел за спину Ковалю. Приставил ствол к затылку.
– Упёртость – ослиное достоинство.
Подполковник отвел взгляд.
– Бумагу давайте.
Капитуляция.
Большой черный ЗИС гнал в сторону леса, к заброшенной усадьбе.
Другого места, где все должно закончиться, Борщевский с Соболем не видели, планируя финал своей почти что военной операции. Впрочем – почему «почти»: самой что ни на есть войсковой, невероятно длинной как для мирного времени. Но их мытарства, похоже, заканчиваются – так же, как однажды завершается любая, даже самая кровавая война.
Коваль молча вел машину. С того момента, как составил необходимые документы, передав один из них Гонте, а другой – невзрачному аникеевскому заму, подполковник не проронил ни слова. Короткие распоряжения по поводу освобождения майора Гонты из-под стражи не считаются. Так же, как и односложный невразумительный ответ, полученный на фразу: «Товарища капитана до сих пор не могут найти!» Майор пока решил не спрашивать у Борщевского, куда подевался Аникеев, уверенный: без Ивана с Павлом тут не обошлось. Судя по слишком уж многозначительному молчанию, догадывался об этом и подполковник.
Дмитрия не покидало ощущение: в последний момент Коваль не сдержится, выкинет фортель, устроит какую-то гадость, поломает игру. Видимо, нечто подобное передалось Борщевскому: он напомнил подполковнику, что им терять теперь совсем нечего, и первая пуля – в него, там уж как выйдет. Но, видимо, Гонта несколько переоценил подполковника. Впрямь оказавшись из тех, кто поражений не приемлет, упорно идя до конца, в то же время Коваль демонстрировал оборотную сторону подобного качества. А именно: когда принуждают к выбросу белого флага, таких людей сжимает в тиски полная апатия. Подполковнику действительно не хотелось ничего, кроме как поскорее покончить с собственным унижением.
Да, он опасен. Гонта, как никто другой, понимал это. Пройдет совсем немного времени, и Коваль непременно захочет отомстить. Имея власть, он найдет способ. Если же майор Лужин, оценив ситуацию, представит дело в таком свете, что вся вина за срыв операции ляжет на слишком самоуверенного и нерасторопного начальника здешнего УМГБ, подполковник, попав в опалу, наверняка решит форсировать события. Так или иначе, все это обязательно случится.
Потом.
Пока же Дмитрий Гонта сидел рядом с Ковалем, смотрел, как фары рассекают ночь перед машиной, и представлял – еще немного, совсем немножечко, и он, хромая, переступит порог дома. Увидит лицо Анны, заплаканное, испуганное, счастливое, родное, обнимет ее, прижмет к себе, и пусть растает эта противная боль, пусть она уйдет, улетучится до утра. Так всегда случается, когда рядом те, кто думает о тебе и кого любишь ты…
Он обнимет жену.
Он не будет прятать слез – у мужчин глаза тоже влажнеют.
Он попросит согреть ему воды. Он смоет кровь. Ему перевяжут раны. Он выпьет с друзьями.
Машина дернулась, скрипнули тормоза.
Фары выхватили очертания усадьбы.
На месте.
Гонта, кряхтя и сжимая зубы, выбрался первым. За ним выскользнул Борщевский, держа пистолет так, чтобы выходящий со своего места Коваль постоянно оставался на прицеле. Сложнее всего было, когда покидали кабинет и шли к машине, – Иван, как и Дмитрий, ожидал от подполковника подлянки. Всю дорогу держал ствол у Коваля за спиной. Но тот, казалось, перестал реагировать, лишний раз подтвердив выводы Гонты: смирился.
– Двинулись, – сказал майор, похромал вперед, почти сразу же остановился, оглянулся на Ивана: – Э, ты чего?
– Павла не наблюдаю. Или его нету еще, или…
– Вот он!
Гонта резко вытянул перед собой руку, показывая всей ею, а не сломанным пальцем, на фигуру, шагнувшую от крыльца усадьбы в свет автомобильных фар. Сразу узнал кубанку, выкрикнул, уже ничего не опасаясь:
– Лейтенант Соболь, доложите обстановку!
Ответа не последовало.
Вообще никакого.
Дмитрия это напрягло в момент. Тревога волной передалась Борщевскому. Он опустил пистолет, обошел Коваля, к которому потерял всякий интерес, сделал два шага вперед, замер.
– Павло, случилось чего? Ржавый? Мимо?
– Яблочко, Ваня. Как дважды два.
Соболь приближался к ним не спеша, словно только завершил тяжелую неблагодарную работу и теперь расслабленной походкой направлялся на заслуженный отдых.
– Там? У Милки?
– Больше негде. Верно все.
– Где сам?
Павел на ходу кивнул куда-то за спину.
– В доме?
– Почти. – Он подошел совсем близко и, к немалому удивлению Гонты, проговорил без особого энтузиазма: – Здорово, командир. Гляжу, приласкали органы.
Рука, которую пожал майор, оказалась вялой. На привычного Павла это все было совсем не похоже. Хотя… в подобном состоянии Соболя видеть случалось. Обычно взводный выглядел так, когда возвращался либо с потерями, либо – с неудачей, готовясь оттарабанить о том, что поставленная задача не выполнена.
– Павел! Где Ржавский?
– Там. – Соболь повторил тот же жест.
– Заклинило? – гаркнул Борщевский.
Он уже стоял к Ковалю спиной.
– Не ори. – Голос Павла звучал глухо и угрюмо. – Труп в коляске, мотоциклетной. Мы твой аппарат одолжили, командир…
Гонта ощутил, как земля очень не вовремя уходит у него из-под ног.
– Труп? Ржавский – труп?
– Туда ему и дорога.
– Не смешно, Соболь! Зачем? Как…
– А вот так! – окрысился вдруг Павел. – Не успел я! Хочешь – суди и казни, командир! У него вальтер под кроватью, запасной. Заварушка там вышла, я недоглядел, каюсь. Попало ему ножичком. Только зашить можно было – он сам не захотел! Заорал – врешь, мол, не возьмешь! Амнистию поломал, сука… Это я, значит… Про меня такое… Потом дуло в рот – мозги под кровать. Вот так, – и добавил, совершенно не к месту: – Милка придет домой, то-то убираться…
– Какая амнистия? Для кого амнистия?
Теперь и Гонта стоял спиной к подполковнику.
– Митя, это он, я так смекаю, себе придумал, – отозвался Борщевский. – Решил торговаться. Просек, какое добро пришло в руки. Позже бумаги глянул, растумкал, что к чему. Прикинул, покумекал. Он себе за те ящики надеялся амнистию выцыганить. Ну, вроде того. Дурень думкой богатый, знаешь…
– Как Ржавый себе это представлял?
– Забыл спросить. – Соболь сплюнул. – Привез сюда. Зачем – не знаю. А «языков» застреленных для чего через фронт волокли? Такое бывало…
– Ящики где?
– Тоже не спросил. Вот как-то так получилось, командир!
Гонта лишь сейчас понял – стоит без шинели, в кителе с разорванным воротом. Верхнюю одежду, как и ремень с портупеей, забрали сразу же, только привели в отдел. О том, чтобы вернуть, Дмитрий, уходя, не слишком позаботился. Решил – еще будет время. И все равно по привычке провел руками по тому месту, где обычно собирались под кожаными ремнями складки.
Груза нет.
Без него можно наплевать на Коваля – но не о чем теперь говорить с Лужиным, который способен принять необходимое и разумное решение.
Нет содержимого третьего вагона. Где-то закопана или скрывается под водой военная тайна, представляющая серьезное значение для укрепления мощи Красной Армии. По сравнению с этой потерей дело маршала Жукова имеет минимальное значение.
Сталин не простит. Потому и Берия не простит. Значит, майор Лужин тем более не простит.
– Как же так, – повторил Гонта, ни к кому не обращаясь, просто говоря в темноту. – Как… Нельзя же… Ведь все правильно делали… Никто нигде не ошибся… Господи… твою же мать…
Атаку Коваля все трое заметили слишком поздно.
Он понял, что случилось, наверняка крепко осознал. След груза потерян надолго, если не на совсем. Зато есть раскрытый антисоветский заговор, и виновники похищения разработок секретного оружия – перед ним. Это – спасение для него и Лужина. Плевать на Лужина, подполковник в тот миг думал только о себе.
Пистолет, его собственный, был зажат в висевшей вдоль туловища руке Ивана Борщевского.
Сжать руку.
Схватить.
Ударить. Толкнуть.
– Командир!
Гонта толком не понял, почему кричит Павел, о чем предупреждает, куда ему нужно обернуться.
Когда же дошло, было слишком поздно.
Борщевский, сбитый с ног сабельным ударом – подполковник рубил ребром ладони, – лежал на земле. Соболь еще рвал из кармана оружие. Но Гонта оценил бы свои шансы даже при лунном свете, не то что в отблеске фар: их не было.
Совсем.
Коваль стоял, крепко поставив ноги чуть шире плеч, принял позу стрелка в тире, а мишень, майор Гонта, находилась всего-то в нескольких метрах. Не в упор, но с близкого расстояния.
Не промажет.
Попытка уйти с линии огня – и боль снова пронзила тело. Дмитрий неловко пошатнулся, теряя равновесие. А Коваль, ухмыльнувшись, чуть переместил вооруженную руку.
Но Ивана Борщевского было рано сбрасывать со счетов.
Помогая себе руками, извиваясь, он подался вперед, невероятным ловким движением зацепил носком сапога ногу Коваля чуть выше щиколотки, потянул, другой, брыкнув, ударил, метя в коленную чашечку и попадая.
Хруст.
Ветка, кость – все равно.
И крик: это ревел от резкой боли Коваль, ничком падая на землю.
Миг – и Борщевский на ногах, высокая фигура зависла над лежащим. Еще мгновение – и рядом встанет Соболь, он уже обнажил оружие. Да и Гонта, опомнившись, уже тянул пистолет, конфискованный у подполковника.
Перевернувшись на спину, выставив оружие прямо перед собой на полусогнутой руке, Коваль несколько раз выстрелил снизу вверх, целя и попадая в ближайшего, кто стоял прямо перед ним.
Когда Иван падал, подполковник еще стрелял, выпуская в него всю обойму.
Уклонился, давая убитому рухнуть рядом.
Перекатился. Мог доползти до машины.
Не успел – Гонта и Соболь, каждый со своей стороны, выпустили в него по нескольку пуль. Чья угодила в голову раньше, вряд ли имело значение.
Труп начальника УМГБ подполковника Коваля не имел для Дмитрия и Павла никакого значения. Они, не сговариваясь, бросились к лежащему лицом вниз Ивану. Майор совсем перестал чувствовать физическую боль – жгло в груди, огонь вырывался наружу.
Соболь, упав на колени, осторожно перевернул Борщевского на спину. Сдернул кубанку, подложил ему под голову, стараясь устроить поудобнее. Гонта присел с другой стороны, провел рукой по лицу друга.
Стон.
Жив.
– Ваня!
Глаза открылись. Ни Гонта, ни Соболь не знали, кого или что видит Борщевский в эту минуту. Зашевелились губы. Павел наклонился, пытаясь разобрать. Потом внезапно отстранился, растерянно посмотрел на Дмитрия. Выдавил из себя:
– Все… Конец, командир.
Гонта прикусил разбитую губу – хотелось, чтоб заболело.
– Он… – судорожный глоток, – он… что он сказал… Ты слышал, Паша? Что он сказал?
– Анна… Кажется…
– Кажется?
– Анна… Вот так… Митя… Дмитрий Григорьевич… Товарищ майор.
Да.
Это было так.
И все же ни Дмитрию Гонте, ни Павлу Соболю еще долго, очень долго не захочется верить в то, что боевой товарищ, уже погибавший один раз и воскресший, отдал войне свой страшный долг.
Автомобиль подполковника Коваля со скрипом затормозил под окнами.
После недавней странной встречи Густав Винер не находил себе места. Даже боялся выдать себя, но, на его счастье, Лужин вернулся со станции не менее взволнованный и на состояние подопечного внимания не обратил. Вместе с ним вошли командиры автоматчиков, о чем говорили – Винер не понимал. Судя по всему, майор отдавал военным какие-то распоряжения. Но вдруг резкий звук, донесшийся снаружи, нарушил уже привычную привокзальную гамму.
Наружу Винер выглянул вместе с Лужиным. Одновременно бросившись к окну, мужчины даже столкнулись плечами.
В свет фар из машины шагнул человек, которого Винер уже видел, – начальник милиции, кажется, Гонта его фамилия. С ним не было больше никого, сам майор не спешил никуда, оперся о корпус спиной. Даже при плохом освещении было заметно – лицо Гонты в крови, из одежды – китель с расстегнутым воротом, галифе и сапоги. Ремня не было.
Лужин выругался – матерные слова Густав уже научился понимать. Забыв о подопечном, что-то крикнул военным, быстро вышел навстречу приехавшему. Винер, которому передались общие настроения, двинулся за остальными. Стоя на невысоком деревянном крыльце, наблюдал, как Гонта, даже не потрудившись выпрямиться, что-то рассказывает майору. Тот часто перебивал, явление начальника милиции и его слова Лужина не на шутку встревожили. Наконец он что-то коротко велел военным, кивком приказал Гонте забираться обратно в салон, но уже со стороны пассажира. Сам же устроился за рулем, мазнул взглядом в сторону Густава, словно лишь сейчас вспомнив о нем, крикнул:
– Винер, вы остаетесь здесь! Никуда не отлучаться. Это приказ.
– Куда я могу…
Отмахнувшись от его слов, Лужин хряснул дверцей. Взревел мотор, ЗИС двинулся с места, растворяясь в ночи.
Густав пожал плечами. Без майора понятно – идти ему, по большому-то счету, и некуда. Не только здесь, в небольшом украинском городке: Винер не мог сбежать, даже если бы его вновь вернули в Берлин. Слишком долго он хотел заниматься наукой в чистом виде, стараясь не думать о том, что происходит вокруг и кому, для каких целей понадобятся плоды его труда. Затем недооценил режим, пришедший на смену нацистскому пусть не во всей Германии, но все же… У них, похоже, одинаковые потребности в массовом уничтожении себе подобных.
Винер никогда не увлекался спиртным. По праздникам пил пиво, которое, как уверяла супруга, в больших количествах плохо сказывалось на его фигуре и вообще не способствовало нормальному обмену веществ. Однако, стоя на мартовском холоде, Густав уже не впервые поймал себя на крамольной мысли: кто знает, вдруг начать пить – это выход для него в создавшемся положении? Сознательно угробить себя, постепенно перестать представлять ценность для советской власти, глядишь, и образуется все. Найдут других ученых, он не уникален. Пусть ищут, главное, он умоет руки. Не станет ни в чем участвовать.
Легкий свист.
Сперва Густав не понял, что это сигнал для него. Когда повторилось, обернулся на звук. Из-за угла здания, из сумерек к нему шагнул недавний знакомый. Тот молодой парень в круглой шапке, которому несколько часов назад Винер открыл свою тайну. Имени не спросил, да и вряд ли оно имеет значение. Что-то подсказало: между появлением Гонты на машине Коваля и материализацией этого парня есть прямая связь. Какая? Нужно ли ему знать об этом?
– Они надолго уехали? – спросил парень по-немецки, подойдя совсем близко и стараясь при этом держаться подальше от любых источников света.
– Я не понял, что произошло, – ответил Густав.
– Тебе и не надо. – Видно, у парня недавно случилось горе – выдавал тон голоса. – Я все слышал. Гонта рассказал, что на Коваля напали в лесу. Подполковник пытался сам добраться до твоего секретного оборудования. Лужина, кажись, это разозлило. Даже вырвалось – доигрался, мол. Уехали разбираться.
– Мне надо это слышать?
– Обязательно. Груз твой не найдут. В ближайшее время – так уж точно. Тот, кто им завладел, очень хорошо все запрятал. Это только кажется, что кучу ящиков негде схоронить подальше от глаз. Для Ржавого твое изобретение было главной ценностью. Жизнь гарантировало, если хочешь.
– Для… для кого? Почему ржавый?
– Неважно, – бросил парень. – Гляди, все своего добились. Я и подумать не мог, еще пару часов назад карты иначе ложились. Бывает. На войне и не такое случалось.
– Война же закончилась.
– Мне тоже хочется так думать, товарищ немец. А оно видал как получается. – Парень в круглой шапке развел руками. – Вот, ты тоже в курсе. И связан общей тайной.
– Я не выдам.
– Себе дороже, – охотно согласился парень, шагнув вплотную, протянул руку: – Держи.
Густав сунул свою мягкую пятерню в его жесткую, сильную. Не пытался сжать – собеседник стиснул коротко, тут же отпустил.
– Давай. Береги себя. Других тоже береги.
Затем исчез так же внезапно, как появился.
Через короткое время где-то далеко послышался треск удаляющегося мотоцикла.
Винер вновь остался один.
Береги себя. Береги других. Война продолжается.
Густаву было о чем подумать.
… Как и Павлу Соболю. Его занимала не декорация, которую они с Дмитрием Гонтой продумали в лесу, у брошенной усадьбы. Здесь командир вырулит сам, не впервой. Павел, подпрыгивая на ухабах вместе с мотоциклом, искал нужные слова для Анны.
Он должен сообщить ей о том, что муж жив – а Ивана Борщевского больше нет…