Тронув щепотью ладью, Густав Винер сразу передумал.
Нарушение правил шахматной игры было очевидным. Здесь коли взялся за фигуру, нужно ходить. Однако на подобные условности игроки давно не обращали внимания. Решая партию за партией, оба лишь коротали время. Потому позволяли себе даже возвращать уже сдвинутую фигуру обратно на прежнюю клетку.
Винер углубился в комбинацию. Н-да, ход ничего не даст. Обычный тактический маневр, только чтобы партия не стояла на месте. Имитация игры – так поступают, когда нет стратегии и плана кратковременной атаки. Даже если соперник легко выйдет из-под угрозы, он все равно потеряет при этом ход, который нужен для успешного решения собственной комбинации. Лужин терпеливо ждал, и Густав все-таки решил показать, что игра его захватывает.
Оставив ладью, уверенно взял пешку за круглую деревянную макушку, двинул вперед, вызывая пешку противника на поединок. Она была не защищена, Лужин тут же сделал свой ход. Теперь черная и белая пешки стояли рядом. Винер вновь получил время на обдумывание, но его мысли занимали совсем не шахматы.
Причем – давненько. С того самого момента, как ему еще тогда, в Берлине, велели начать, вернее – активно продолжить трудиться над проектом.
Этого майора приставили к Винеру, когда оборудование готовили к отправке в Москву. Лужин курировал самого Густава. Хотя кураторство на деле сводилось к тому, что офицер советской госбезопасности не выпускал немецкого инженера из поля своего зрения. А когда срочно прибыли сюда, в небольшой город на севере Украины, куратору для полнейшей демонстрации их реальных отношений не хватало разве поводка или цепи, на которой он удерживал бы Винера.
Впрочем, как раз с таким положением Густав успел смириться. В сущности, к нему относились примерно так же во время работы в рамках «Аненербе». Будучи человеком, чей склад ума приближался к философскому и аналитическому, Винер отдавал себе отчет: когда его в прошлом году освободили из Дахау и он в Берлине явился за помощью к оккупационной администрации, то он не изменил свою жизнь, а фактически перешел из рук в руки, просто сменив хозяина. Раньше приказы отдавали СС, теперь – коммунисты.
До недавнего времени Густава это абсолютно не беспокоило. Ведь статус узника концлагеря делал его жертвой нацистов, поэтому обвинения в сотрудничестве с режимом снимались автоматически. Новые кураторы пока вели себя так же, как немецкое руководство: позволяли работать, давали возможность генерировать и даже воплощать идеи, пусть самые безумные, и взамен не требовали произносить ни «Хайль Гитлер!», ни «Служу Советскому Союзу!» Большего Винеру, как и всякому другому ученому, не требовалось.
Но сомнения, зародившиеся еще в Берлине, окончательно укрепились в Москве. Однако ни Лужин, ни тем более его непосредственное руководство их слышать не пожелают. Более того – воспримут как попытку предательства, если не проявление скрытой фашистской сущности.
Поэтому Густав решил держать язык за зубами. Приступил к подготовке хитроумного плана, как постепенно, не вызывая ни у кого подозрений в нелояльности или измене, доказать на практике, что детище его не совсем еще готово, не созрело.
И очень испугался, узнав, что груз уничтожен.
Страшно стало оттого, что может не справиться с собой, дать выход собственной радости. Лужин не должен заподозрить, с каким огромным облегчением Винер принял факт, что плодов его кропотливого труда больше нет. Вот когда впору бы вспомнить опыт Карла Хейтельмана, оказавшийся, как показало время, бесценным. Воплощать безумные идеи, при этом блефуя, можно до конца жизни – если не попадаться так глупо. Но тут Густав надеялся на то, что сумеет учесть просчеты Хейтельмана и ему подобных. Кроме того, тот попался исключительно благодаря немецкой четкости, организованности и бюрократии. Славяне же, как успел убедиться Винер, в этом плане расхлябанны. Бюрократия есть, куда без нее. Но – безнадежна и, в отличие от немецкой, пожирает самое себя. Той же организованности, к которой Густав привык в своей стране, здесь нет и в помине.
Убедился в этом лишний раз, когда ситуация в Бахмаче зависла на неопределенный срок и, судя по всему, никак не развивалась. Точнее – развивалась, но либо хаотично, либо – шла по кругу, а вероятнее всего – все вместе.
От Винера требовался обоснованный ответ: уничтожено ли его оборудование огнем или нет. Густав не мог объяснить самому себе, почему оба раза сказал правду. Мог бы соврать, еще готовя экспертное заключение в первый раз. Однако признал, что ничего не сгорело. И теперь, кажется, понял зачем.
Если груз все-таки отыщут, он опять сможет контролировать процесс. И постарается загнать дальнейшие работы в тупик. А вот если груз попадет в другие руки… Об этом лучше не думать.
Непосредственно розыском занимались местные службы. Руководил подполковник Коваль, производивший на Винера однозначное впечатление умного фанатика, каких доводилось встречать в рядах гестапо и СС. Пока все вокруг жило в виде броуновского движения, Лужин с Густавом занимали ожидание хоть какого-то результата игрой в шахматы. Они уедут с грузом, который в конце концов отыщут, – либо с доказательствами того, что ящики со всем содержимым уничтожены, потеряны безвозвратно.
Нужна определенность. Стало быть, надо набраться терпения и ждать.
После обеда, организованного в привокзальной столовой, которую предварительно закрыли для посторонних, Коваль разместил их с куратором в по-спартански обставленной комнате какого-то пристанционного здания. Сам устроился по соседству, предложив поспать. Никто не возражал, с предыдущего вечера все были на ногах. Густав при этом тяготился бездельем, слабо понимая, что происходит вокруг, – русского языка так и не выучил, не говоря уже об украинском. Проснулись в сумерках, Коваль через некоторое время ушел на станцию, где был ближайший телефон и можно обустроить что-то вроде командного пункта.
Из трех партий куратор выиграл все. Густав каждый раз изображал горечь поражения, а в голове между тем упорно вертелось: они ничего не должны найти, они потеряли след, они хватают невиновных, они в отчаянии. Это значит – груз вполне прогнозировано покинет город и окрестности.
Плохо ли это? Винер уже так не думал. Разобраться в его бумагах не у каждого выйдет. Тем более не всякий поймет, как наладить оборудование и, что самое главное, – промышленное производство. Получается, уж лучше пусть Коваль делает ошибку за ошибкой: каждая отдаляет его, Лужина, а также их высшее руководство от владения опасным, как оказалось, детищем Винера.
С этим мыслями Густав уверенно проиграл куратору четвертую партию.
– Вы сегодня не в ударе, – заметил Лужин. – Вчера днем я уж было засомневался в своих способностях. Раздолбали меня, как шведа под Полтавой.
– Не понял?
– А, ладно, наша история, – отмахнулся Лужин. – Надоело, признайтесь, а?
– Вы о шахматах?
– Нет, Винер. Я не о шахматах.
– А… Знаете, да, утомляет бездействие.
– Согласен. Вас, конечно, наши профессиональные дела касаться не должны. Ничего вы в них и так не поймете. Только мне сдается – тут вмешивается некая третья сила.
– Вы о… – Густав вскинул к потолку глаза, многозначительно поднял указательный палец.
– Что? О чем? Нет, вы что… Я член партии, Бога не бывает. Зато есть что-то другое, Винер. И в этом, не смейтесь, полностью отсутствуют логика и здравый смысл. Случайность порождает случайность. Череда случайностей создает хаос, карточный домик сыплется. Вам так не кажется?
– Мы обсуждали это. – Густав уклонился от прямого ответа.
– Верно, – вздохнул Лужин. – Потому, увы, ничего не остается. Будем и дальше толочь воду в ступе да ждать очередных случайных совпадений. В шахматы играть. Реванш?
– Непременно. – Винер проговорил это с деланным азартом. – Только отдохну немного. Надо воздухом подышать. Здесь стены, по-моему, прокурены намертво. И, – тут его смущенная улыбка вышла искренней, – природа зовет.
– Ага, валяйте. Я пока на станцию схожу. Вдруг у Коваля новости есть. Ну, даже если нету… Отсутствие новостей тоже новости, верно, Винер?
Густав кивнул. Накинул пальто, вышел, не застегиваясь, без головного убора. Лужин, наоборот, одевался строго по форме, что придавало майору дополнительную серьезность. Вышли друг за другом. В темноте у выхода, освещенного слабенькой лампочкой, разошлись. Лужин зашагал в сторону вокзала, Винер – за угол здания, к дощатой, наспех сколоченной уборной.
Стояла тишина. Здесь, рядом с крупной узловой станцией, это было непривычно. Даже днем, сквозь сон, который держал крепко, Густав то и дело слышал мерный перестук вагонных колес, легкую дрожь, когда по колеям проносились составы, паровозные гудки. Видимо, и тут выпадали редкие моменты, когда вечер обретает покой, изначально назначенный этому времени суток самой природой.
Рассуждая так, Винер неспешно завершил свои дела в темном, тесноватом, пропитанном едким запахом хлорки сортире. Подтянув и застегнув штаны, скинул крючок, толкнул ногой дверь, вышел. Даже пристанционная пыль, оседавшая во влажном мартовском воздухе, после хлорных миазмов казалась свежим воздухом.
Странно, рассудил Густав. На носу апрель. У него дома весна приходила раньше. Тут же пронзительный март, похоже, не думал сдавать позиции. И все-таки это – первая весна после войны.
Больше он ни о чем подумать не успел.
Крепкая, ловкая рука резко схватила его сзади за шиворот. Точный удар подбил ноги под коленями. Крикнуть Винер не смог: что-то пережало горло, широкая ладонь плотно закрыла рот.
А затем кто-то невидимый и очень сильный потащил его подальше, в темноту.
– Не задуши его.
– Мне что, впервой фрицев крутить?
Однако Борщевский и сам смекнул – надо ослабить хватку. Чуть разжал локоть, пережимающий горло немцу, убрал ладонь. Тот жадно вдохнул, со свистом выдохнул, взмахнул рукой, явно собираясь что-то сказать. Предупреждая любые его намерения, Соболь быстро сказал по-немецки:
– Тихо. Молчи, или убьем. Понимаешь?
Немец дернул головой, что означало утвердительный кивок.
– Пусти, – велел Павел.
Борщевский разжал руку. Немец, не устояв на ногах, присел, закашлялся, но тут же сам прижал ладонь ко рту, снова несколько раз кинув, спросил тихо:
– Я не буду кричать. Вы кто?
– Неважно. Другое важно. Смотри сюда. – Соболь указал рукой на друга. – Этот большой Иван очень хорошо умеет сворачивать немцам головы. Он вообще научился управляться с вашим братом. Так что лучше не пробовать…
– Прекратите! – Немец заговорил громким шепотом и, судя по тону, уже пришел в себя. – Хватит меня запугивать! Раз этот ваш Иван не убил немца на месте, значит, не такой уже он и страшный. Вы соображаете, что творите?
– Нет, – ответил Соболь. – Хотя этот же вопрос, только при совсем других обстоятельствах, нам уже сегодня задавали. Зовут тебя как? А то немец, немец…
– Винер. Густав Винер. Между прочим, не все немцы – фашисты. И я как раз жертва…
– Знаем мы все и о немцах, и о фашистах, и даже о жертвах, – отмахнулся Павел. – Мы тут уже больше часа караулим, когда тебе приспичит.
– Да? А если бы не…
– Но тебе ж приспичило, Густав.
На самом деле ни Соболь, ни Борщевский понятия не имели, как действовать, не выйди Винер в уборную. Правда, он все равно вышел бы рано или поздно. Только время и без того работало против них. И кроме того, Павел начал уставать от ожидания, чего не замечал за собой на фронте.
Хотелось действия.
А еще – ему понравилось захватывать в плен офицеров государственной безопасности. После нескольких месяцев тесного общения с ними в тюрьме Соболь чувствовал себя гончей, спущенной с поводка. И уже отдавал себе отчет: открыл на каждого из них свою личную охоту. Чем бы это ни грозило, какими бы ни были последствия.
– Вы очень рискуете.
– Факт, – подтвердил Павел.
– Что там у вас? – занервничал Борщевский, не понимавший по-немецки.
– Пока ничего. Густав Винер его звать, – ответил Соболь.
– Ага, очень ценная информация. Ты его за груз спрашивай!
– Все будет. – Павел снова перешел на немецкий. – Майор Лужин с тобой вышел, так?
– Да, это так.
– Куда пошел?
– На станцию. Телефон там. И Коваль, это…
– Не надо про Коваля, – резко прервал Соболь. – Мы все о нем знаем. Как долго Лужин пробудет там?
– Не знаю.
– Полчаса есть у нас?
– Для чего?
– Винер, я задал вопрос!
– Думаю… да, есть. А то и час. Хотя мало ли… Но минут тридцать – наверняка. А чего вы хотите?
– От тебя зависит, как уложимся. Быстро, коротко и ясно – что было в третьем вагоне?
Винер опешил.
– Почему… почему в третьем?
– Ладно. Иначе спрошу. Оборудование. Оно пропало. Его ищут Коваль и Лужин. Из-за того, что оно куда-то делось, наш фронтовой друг Дмитрий Гонта арестован. Мы знаем, где можно найти оборудование…
– Знаете?
Выкрик Винера получился таким неожиданно громким, что Борщевскому снова пришлось хватать немца, сильно прижимать к себе, закрывать ему рот. Но теперь Густав попытался вырваться, замычал, принялся активно жестикулировать, и Соболь сказал:
– Пусть говорит, Ваня. – И когда Борщевский отпустил Густава, предупредил, вновь переходя на немецкий: – Больше не ори. Мы с товарищем плохо себя контролируем, нервы, брат. Хочешь говорить – валяй, только по сути.
– Вы точно знаете, где оно?
– «Оно» – это что?
– Оборудование, сами же сказали.
– Место, где прячут, пока не вычислили. Но есть тот, кто его бережет. И вот где найти этого человека, мы примерно просчитали. Уже могли захватить, кое-кто помешал. Может, даже к лучшему. Из-за чего такой содом с гоморрой, а, Винер?
Густав втянул голову в плечи, зачем-то огляделся по сторонам, хотя здесь, за забором, в кустах и темноте, их наверняка никто не мог сейчас видеть и слышать.
– Я расскажу, – торопливо заговорил он, даже глотая при этом слова. – Я все расскажу. Только вы должны пообещать, что его не найдут. Пусть лучше пропадет. Это такая удача, такая удача… Вы верите в Бога?
– Нет. При чем здесь Бог?
– Это Он. Его воля, чтобы сначала этот проект спас мне жизнь, после – помог семье не умереть от голода, у меня семья в Берлине осталась…
– Потом. Дальше, Густав, – подгонял Соболь.
– Ну вот, а теперь Божья воля такова, чтобы все это исчезло и никогда не навредило людям! Я еще раньше понял, как это страшно, если поставить производство на широкую промышленную основу. Думал, ваша власть это охотно уничтожит, ведь…
Павел, уже не имея сил сдерживать себя, выхватил пистолет покойного Аникеева, сунул в лицо немцу, процедил сквозь зубы:
– Хватит жевать, Винер. О чем там речь? Производство – чего?
– Послушайте меня. – Густав выставил перед собой руки ладонями вперед. – Просто послушайте, не перебивайте. Я дипломированный химик, окончил… А, не важно. Я хороший специалист, и меня, как других, до войны привлекли для работы над рядом проектов, которыми занимался лично Гиммлер. Вы же знаете, кто такой Гиммлер… Не надо перебивать!
– Чего шпрехает? – нетерпеливо спросил Иван.
– Потом, – отмахнулся окончательно заинтригованный Соболь. – Дальше, дальше давай.
– Спасибо, – невольно вырвалось у Винера. – Когда армия вермахта потерпела крах сначала под Сталинградом, потом – под Курском, нам, ученым, сменили ориентиры. Выполняя личный приказ рейхсфюрера, мы начали работать над проектами создания оружия массового поражения. Химическое, бактериологическое… Это страшная сила, это невидимая смерть, тысячи смертей, сотни тысяч, миллионы! Нам, ученым, дали карт-бланш, каждый из нас мог воплотить любое безумие… После так получилось, что я оказался в Дахау, в концлагере. Оттуда как химик попал на предприятие, которое производило отравляющие вещества. Была возможность лучше изучить их составы, разработать проект, подать его… Мне хотелось жить, вы же понимаете… Одним словом, там – оборудование, собранное по моей конструкции. Действующая модель предприятия, которое производит химическое оружие массового поражения. Синтез веществ, фосген, иприт, цианистый водород… Мое оборудование позволяло со всем этим справиться. Еще там были образцы, в специальных контейнерах. Герметично упакованные, в количестве, необходимом для синтеза, начала работ…
Густав взял короткую паузу, передохнул. Видя, что Соболь ошарашен и переваривает услышанное, продолжил, уже не так частя:
– Мы только приступили, зимой прошлого года. Начали создавать опытный образец недалеко от Дахау. Но потом – наступление, все закончилось, нас освободили. Конечно, все разбомбили, но у меня остались чертежи и другие разработки. С этим я пришел в Берлине к вашему… к вашим… Я мог уничтожить их сам… Но, понимаете, мне хотелось доказать преданность… Принести пользу, пусть бы моим талантам нашли более мирное применение, ведь нацизму конец… А то, что я принес, заинтересовало вашу государственную безопасность. И уничтожить проект в зародыше никто не дал. Признаюсь, я был наивен, до сих пор кажусь себе смешным… – Густав совсем по-детски чмыхнул носом.
– Дальше, – подбодрил Павел.
– Ну, дальше мою работу уже курировали чины из МГБ. Этой зимой поступил приказ работы в Германии свернуть, все перенести то ли в Москву, то ли под Москву… Моя задача – проследить за тем, чтобы все разобрали, упаковали в ящики и контейнеры. Особое внимание контейнерам с веществами, особое внимание… Был я при погрузке в вагон. Сам опечатывал. За транспортировку, как я понимаю, отвечали сотрудники МГБ…
– …А вагон со всей этой опасной ерундой прицепили к трофеям Жукова, – закончил за него Соболь, но произнес эту фразу для себя, на родном языке.
– Э, Павло, чего там такое? – окликнул его Борщевский.
– Худо дело, Иван, – произнес Павел, снова отмахнулся: – Ты погоди пока, все объясню. Еще пара вопросов. – И опять перешел на немецкий: – Как ты узнал о пропаже груза?
– Уже в Москве, совсем недавно. Меня доставили туда раньше. Только я сразу вам должен сказать, даже заявляю: не думал, что ваше коммунистическое руководство решит поставить производство такого смертельного оружия на поток! Богом клянусь, я просто собирался дать свидетельства о преступлениях нацистов, когда все это показывал! А меня очень быстро взяли в оборот, я опомниться не успел. Все равно до конца не хотел понимать: люди, победившие нацистов, собираются производить точно такое же оружие массового поражения, с помощью которого Гитлер планировал уничтожить полмира! Он не успел, понимаете? И теперь что же, его опыт и методы решили перенять победители? Я пытался затягивать процесс – мне намекнули на саботаж. Понимаете вы или нет, о чем я? Меня нацисты посадили в концлагерь, чтобы я способствовал созданию химического оружия! А коммунисты грозили таким же лагерем, если вдруг заподозрят в нежелании делать то, что я делал при нацистах! Я запутался! У меня это не укладывается в голове! Я ученый, понимаете, ученый! Не нацист, не коммунист, обычный ученый!
Винер не кричал – говорил громким шепотом. Соболь, тоже не до конца переварив услышанное, спросил, чтобы снять последние вопросы:
– Как я понял, ты доказал Лужину и Ковалю, что твое оборудование не сгорело?
– Доказал. Там было не очень много ящиков. Говорю же, экспериментальный вариант… Игрушка, если хотите…
– Хороши игрушки. Ты руководил погрузкой. Сколько там всего мест?
– Все умещается в кузов одной грузовой машины.
Соболь щелкнул пальцами левой руки. Теперь он нашел ответ на вопрос, который они с Борщевским задавали друг другу еще днем.
– Ясно все. Слушай, а за каким лешим этой музыкой МГБ занимается? Вроде армия должна, это же оружие, оборона…
– Бог знает, – честно ответил Винер. – Сначала я имел дело с военными. Но потом появились чины из государственной безопасности. Я думал, так и надо…
Соболь убрал пистолет в карман.
Больше немец его не интересовал. Павла даже не тревожило, что Густав может их выдать. Наоборот, сейчас этот ход казался единственно правильным.
– Там серьезное дело, Иван. Объясню позже, сам не до конца понял, почему именно такой расклад. Главное – теперь легко прокачать, где Ржавый залег.
– Почему именно теперь?
– Груз, Ваня, груз. Он ведь на машине куда-то уехал, помнишь, вчера тот бандит, Лось, плел чего-то про ящики и амнистию. Так в ящиках тех, которые Гришка куда-то на полуторке вывез и где-то заныкал, впрямь его амнистия лежит. Выдаст он все это добро – все спишут, все грехи. Ну, он так думает, во всяком случае.
– А дальше?
– Ящики нужно вывезти. Не в кузове – в вагоне. Свой человек на станции, мы сегодня с Коськой Дубовиком это мусолили, забыл?
Борщевский кивнул. Пока Анна ходила к Аникееву, пытаясь добиться свидания с Гонтой, они с Соболем не придумали ничего лучше, кроме как вызвать на откровенный разговор старшего сержанта Дубовика. Служивый милиционер сам не понимал, за что забрали начальника, искренне хотел помочь, ничего и никого не боялся – и выдал им весь расклад по возможным связям Ржавого в Бахмаче и окрестностях. С грузом и без связи Гришка никак бы не выкрутился. Проблема была в том, что вариантов нарисовалось несколько. Отрабатывать все не хватало времени.
И вот сейчас все встало на свои места.
Соболь выяснил характер груза.
Сложил два и два – его лучше всего спрятать среди другого груза, в пакгаузах. И сообщник, который сможет это организовать, должен Ржавого прикрыть.
Сообщница.
Милка из привокзального буфета. Одна из любовниц Гришки. Не постоянная, но время от времени, по некоторым данным, койку для него Милка согревала.
Ее старший брат занимался грузами на станции. И, по тем же оперативным данным, ничего против связи сестры с Ржавым не имел. Поймать-то их не поймали. Но и реализовать информацию, как признал Дубовик, повода не появлялось. Стало быть, возможности тоже. Да и логово – на самый пиковый случай, уж очень Милка на виду.
Поэтому сразу отмели – слишком опасно, хоть и очевидно.
Теперь же любовница, у которой выходы на станцию, к пакгаузам, выдвигалась на первый план.
Кстати, братец ее сейчас также приобретал дополнительный вес во всей истории. По словам Дубовика, искали банду Ржавого, а не тех, кто мог навести на жирную добычу. С этой публикой разобрались бы, но позже. Но зачем позже – вот же он, живой наводчик…
…Пока они обсуждали план, Винер, ничего не понимая, вертел головой. Наконец Соболь подвел итог короткого совещания, протягивая пистолет Борщевскому:
– Тебе нужней. Гляди, Иван, осторожнее там. Учти – как бы все ни пошло, мы уже по уши. Готов?
– Угадай с трех раз. – Борщевский сплюнул под ноги. – Наморщи ум, как говорится. За сколько ты управишься?
– Неважно. Ты, главное, так поговори с Ковалем, чтобы он командира привез на место встречи. И чтобы оттуда, после всего, он уже вернулся, как будто ошибку признали, недоразумение утрясли, вопросы сняли. Найдешь для него нужные слова?
– Поищем. А ты с Ржавым договорись.
– Там без лишних слов обойдется.
– С голыми руками идешь…
Вместо ответа Соболь достал из-за голенища сапога финку.
– Но вообще – вряд ли она пригодится. Некогда вытаскивать.
– Не резвился бы, Павло. С немцем чего?
– Да все то же. – Соболь повернулся к нему. – Значит так, Винер. Возвращаешься назад. Если правда не желаешь, чтобы груз твой нашелся, будешь молчать обо всем. Заодно сам себя проверишь.
– Но вы ведь собираетесь найти его…
– Пока мы хотим вытащить из тюрьмы нашего командира. Остальное – не твоя забота, Винер. Дальше – как получится. Иди, пока Лужина нет.
Немец повернулся, втянул в плечи свою неправильной формы голову, поплелся назад, несколько раз обернувшись на ходу. Когда он скрылся из виду, Борщевский спросил:
– Если сдаст?
– Догони и убей, – последовал ответ.
Иван проглотил это. А Павлу что-то подсказывало: Густав Винер не собирается рассказывать московскому майору о своем приключении.