И тот караван, виясь как змея, меж пальм горделивых свой путь совершал.
И песок поднимал, песка караван, и ветер игривый ту пыль развевал.
«Вперед, караван! что кинули мы, чтоб глядеть, сожалея, на жизнь прошлых лет?»
Так в душе сам с собой говорил с тоской Абул Маари, великий поэт.
«Что за нами осталось, о мой караван! чтоб вернуться назад, в отчизну свою?
Покинули мы друзей и жену? богатство и славу, родных и семью?
Покинули мы людей и народ? закон, справедливость, отчизну, права?
Иди и не медли! покинули мы лишь оковы и цепи, обман и слова!
Ах! женщина что? кровожадный паук, коварный и лживый, тщеславье без дна,
Что любит лишь хлеб твой; и, яд в поцелуй вливая, другому она продана!
На ветхой ладье лучше в море плыви, чем женщине, клятве преступной, поверь:
Устами ее Иблис говорит! о блудница, в красивом обличии зверь!
О лилии чистой, лучистой звезде ты мечтал, ты желал спать под светлым крылом,
Ждал, что будет она бальзамом для ран, над страдающей жизнью сияющим сном,—
Ты грезил о песне, как песнь родника, что влечет и поет в голубых берегах.
Жаждал сладостных слез на небесной груди, бессмертной росы на прелестных очах!
Но жаждущим душам женщин любовь только горечь сулит, как морская вода.
В сладострастном томленье ты тело лобзал, не насыщен и с новым желаньем всегда!
О бесстыдное тело женщин! змея! преступленья и зла сатанинский сосуд!
Упоения горьки, палящие плоть, и на солнце души они тучу несут!
Ненавижу любовь, этот буйный прибой обжигающих больно, палящих пучин,
Этот сладостный яд, опьяняются чем и жалостный раб, и царь-властелин!
Ненавижу любовь, что жестока, как смерть, что рождает повсюду зло без узды,
Неисчерпаемый ключ, что струит на весь мир постыдную тину вместо воды!
Ненавижу я женщин, лобзания их, гнушаюсь коварств, оскверняющих нег,
От порочного ложа ласки бегу и родильницы одр проклинаю навек!
Вас, жестокие роды и боли, кляну! порождаете вы стаю хищных випер,
Что, клубяся, шипят и друг друга язвят, чадной страстью сквернят звезды выспренных сфер!
Тот бесчестен, себя превратил кто в отца, из блаженного сна вызвал новый росток,
В жизни сей стебелек на страданья обрек и над ним бытия геенну зажег!
„Согрешил мой отец в былом предо мной, но я ни пред кем греха не свершил!“
Напишите так на могиле моей, если мне суждено ведать радость могил.
Доколе вокруг изумрудных брегов Геджаса гремит прибоя удар —
Желать я не буду женской любви, искать я не стану обманчивых чар.
Скорей возжелаю терновник ласкать, его куст целовать, что дик и колюч.
Скорей на скалу главу положу, ланитой прильну на камень горюч!»
И караван, стозвучно звеня, свой путь продолжал, виясь как змея,
Спокойно и стройно к пустыне нагой он шел всё вперед в золотые поля.
Казалось, рыдали в ночи бубенцы и звонкие слезы по капле лились,
Как будто рыдали о том, что в былом любил Маари, и твердили: «Вернись!»
Свирели зефиров пели во мгле так сладко, нежней, чем напевы шарги,
Про раны любви, про тоскливую скорбь, про тихие сны и мечтанья тоски.
Были сумрачны думы Абул Алы, и грусть его снов — без конца, без границ,
Как путь, что угрюмо тянулся средь мглы, вился меж песков без конца, без границ.
В душе тосковал Абул Маари, безнадежной тоской было сердце полно,
К созвездиям нежным он взор устремлял, с безбрежным путем сливаясь в одно,
Но назад не глядел на пройденный путь, и душа не горела забытым былым,
Отвечать не хотел на приветы других и приветов не слал караванам другим.