И караван Абул Алы, как ручей, что, журча, бежит средь песков,

В дремотной ночи неспешно шагал, со звяканьем нежным больших бубенцов.

Размеренным шагом путь совершал ночной караван, виясь как змея,

И звон сладкозвучный лился, затоплял погруженные в сон немые поля.

Облелеянный негой, в дремоте Багдад был истомой объят райски-пламенных грез,

В гелистанах газели пел соловей: песни сладкие страсти пел сладко до слез.

Водометы смеялись, роняя вокруг адамантовый смех, ясный смех без конца;

Благовонных лобзаний лился фимиам от кристальных киосков в преддверьях дворца.

Ароматом гвоздики рассказывал ветр сказки древних времен, сказки Шехерезад;

Кипарисы и пальмы в изнеженном сне у старой дороги качались в ряд.

И караван, виясь как змея, назад не глядел, звенел дальше во мглу,

Неизведанный путь неисчетностью чар манил и ласкал Абул Алу.

И другой караван — бриллиантовых звезд — свой путь совершал по небесным путям,

И торжественно-ясный, божественный звон звенел в беспредельных просторах и там.

Был полон весь мир, очарован во сне беспредельным напевом, перезвоном с небес,

И душой ненасытной Абул Маари неумолчным внимал перезвонам с небес.

«Иди, всё иди ты, мой караван! шагай всё вперед, остановок нам нет!»

Так в душе сам с собой говорил с тоской Абул Маари, великий поэт.

«В пустыню веди, к безлюдным краям, свободным, святым, в изумрудную даль,

К солнцу стремись, торопись! будет мне в сердце солнца спалить свое сердце не жаль!

Вам „прости“ не скажу я, могила отца, материнская люлька под кровлей родной,

С былым мое сердце в ссоре навек: с тобой, отчий дом! память детства, с тобой!

Когда-то любил я сердечно друзей, и далеких и близких, не всех ли людей,

Но стала любовь ядовитой змеей и огненной мучит отравой своей!

Я всё ненавижу, что прежде любил, что в душах людских мой взор подсмотрел:

Тысячу зол я в людях обрел — отвратных и черных, позорных дел!

Но тысячу первым гнушаюсь я злом — лицемерием гнусным, что хуже всех зол,

Я бегу от него, ибо красит оно человеческий лик в святой ореол.

Язык человека! души его ад в покров убираешь ты, в сотню прикрас,

В лазурный намет, в поцелуй, в аромат, — но правдивое слово сказал ли хоть раз?

Язык человека! Отравленный дрот! Мед струя, ты мне сердце пробил, как стрела.

В сердце умерло небо любви и надежд, и, как солнце заходит, в нем вера зашла.

В пустыню иди ты, мой караван! в безлюдный, и в дикий, и в знойный край!

Под грозной стеной медно-рыжих скал там сделай привал, меж зверей отдыхай!

Где гнезда ехидн, разобью свой шатер! разобью свой шатер, где спит скорпион!

Вдали от людей будет в тысячу раз безопасней, покойней, прекрасней мой сон!

Безопасней, чем в дни, когда я преклонял главу утомленно другу на грудь,

Ах, другу на грудь, под которой всегда разверстая бездна готова сглотнуть.

Доколе Синая седую главу суровое солнце будет палить

И желтые груды в пустыне нагой, как волны морей, волноваться и бить, —

Я не захочу увидеть людей, друзей былых и кровных родных,

Я не захочу услышать о них, об их делах, ничтожных и злых!»

В последний раз Абул Маари, обратясь, на Багдад уснувший взглянул,

Свой морщинистый лоб с отвращеньем отвел и к шее верблюда любовно прильнул,

Со сладостной лаской поэт целовал горячим лобзаньем верблюда в глаза,

И одна за другой палящей росой по ресницам поэта стекала слеза.

Со звяканьем нежным, качаясь в песках, спокойно, размерно шагал караван,

По пустыне вперед совершал свой поход к голубым берегам неизведанных стран.