Светозарен Тадмора дворец. Средь песков

Он, как марево, путника взоры манит.

На семьсот беломраморных стройных столбов

Опираясь, возносится башня в зенит.

А вокруг него — пальм легковейная тень,

Где, на вайях качаясь, печально поют

Чудо-птицы; журчат водометы весь день,

И цветы, все в росе, над бассейном цветут.

Эл Саман там на троне с царицей своей,

Стан царицы его обвивает рука.

На груди его косы ее, что пышней

Нунуфара-цветка на струях родника.

Бирюзовый прибой, что ласкает волной

Голубого Ливана скалистую круть,

Не сверкал, не сверкал еще пеной такой,

Снежно-белой такой, как царицына грудь.

Вкруг высокого трона веселой толпой

Златокудрых прислужниц и слуг хоровод

В стройной пляске плывет под прохладой ночной

До зари и весь день. И всю ночь напролет.

Гаснут свечи. Дворец опочил в тишине.

Как серебряный лебедь, в бассейн сквозь туман

Месяц канул, плескаясь, ласкаясь в волне,

И шептать начинает тогда Эл Саман.

Шепчет он светлолицей царице своей

На ушко — и так нежно и ласково так,

Что едва ли колонны ласкает нежней

Луч луны, проникая в немой полумрак:

«Небеса высоки, о царица моя!

Но любовь моя выше высоких небес.

Корни гор глубоки, о царица моя!

Но любовь моя глубже их огненных бездн.

И прекрасный мой замок в обломках падет,

Их завеет пустынь налетающий прах,

И бездонное море Сидона придет

И затопит пустыню и скроет в волнах.

И к исходу времен подойдут времена,

Солнце дня почернеет, погаснет луна,

Лишь любовь моя — неугасима одна,

Бесконечна, безбрежна и вечна она».

Очарованный царь поцелуями пьян.

Негу черпая словно в волшебном вине,

Млеет, тает, горит и живет Эл Саман.

Время — вечность и миг и течет как во сне.

А из черных узорных дворцовых ворот

Сладко пахнут алоэ и мускус. И там

Юных слуг и прислужниц идет хоровод

И певцы прижимают свирели к устам.

Но разорвана смерти крылом тишина,

Одиноко и грустно лампада горит.

Умирает царица, кротка и бледна,

Голова на груди Эл Самана лежит.

Умирает она, как роса в лепестках,

Как дитя на святых материнских руках,

И беззвучно рыдает над ней Эл Саман,

Шепчет он ей сквозь благоуханный туман:

«Я разрушу, низвергну небесную твердь,

Но не дам, но не дам я тебе умереть.

Прогоню, одолею угрюмую смерть,

Но не дам, но не дам я тебе умереть».

Только час отвоюет у смерти — и вновь

Гонит он ее силой меча и щита

И вдыхает дыханье свое и любовь

В помертвело-холодные милой уста.

Заходила луна, восходила луна.

И, обняв погруженную в сон гробовой,

Шепчет на ухо ей Эл Саман. И нежна

Его речь, как мерцанье колонн под луной.

И покинули в ужасе замок его

Сонмы слуг и прислужниц. И стали пусты

Залы замка. Безмолвно вокруг и мертво.

Вайи падают с пальм, умирают цветы.

Тихо плачет и всхлипывает водомет,

Меж колонн паутина густая висит.

Только ветер пустынный в пролетах поет,

Пыль над троном взметая, злорадно свистит.

И холодной блестящей своей чешуей

Прах стирает змея с пожелтевших костей,

Но мертвец Эл Саман костяною рукой

Обнимает еще стан царицы своей.

Он склоняется к ней и, беззвучно почти,

Что-то шепчет оскалом из мертвой кости,

Шепчет вечно, беззвучно в ночной тишине,

Как седые колонны холодной луне.

И зачахли и высохли пальмы садов,

И обрушились своды, и свет их померк,

И руины завеял песчаный покров,

Только башни высокой не скрыл, не поверг.

Над унылой могилой в пустыне, одна,

Как свидетель, свой купол возносит она,

Чтобы дальние звезды узнали о ней,

О любви Эл Самана, что смерти сильней.

Чтоб поведали миру о давней любви,

О могучей, бессмертной и славной любви,

Караваны и путники, что из дали

В даль безвестную благоговейно прошли.