Представления о мире быстро стареют.

Вспомним хотя бы «Борьбу миров» Уэллса. Теперь ясно, что нет на Марсе никаких марсиан. А роман читают и перечитывают. Почему бы это?

Отвлечемся на время от романа.

С бурным развитием науки и техники, в эпоху быстрых социально-экономических перемен будущее стало активно вторгаться в повседневность. Возникли проблемы и ситуации, каких не было раньше: человек во взаимодействии с космосом; сохранение среды обитания, ответственность науки за последствия открытий. И так далее. Жизнь, как никогда остро, выдвинула требование прогноза, моделирования возможных (и, казалось бы, невозможных) ситуаций. Могли ли искусство, литература, как и наука, не отозваться на это требование?

Извечные темы литературы: человек, его взаимоотношение с другими людьми, с обществом. Человек и общество остались в поле зрения фантастики, но круг ее тем все же несколько иной. Вернемся к «Борьбе миров».

Завязка романа: прилетели грозные марсиане и устроили первую бойню. На что, кроме самих марсиан, тут обращает внимание писатель? Вспомним, марсиане впервые применили страшный Тепловой луч. «Я стоял и смотрел, еще не вполне осознавая, что это смерть перебегает по толпе от одного к другому. Я только понял, что произошло нечто странное. Почти бесшумная и ослепительная вспышка, и человек падает ничком и лежит неподвижно... Эта огненная смерть, этот невидимый, неизбежный пылающий меч наносил мгновенные меткие удары. Я заметил, что он приближается ко мне по вспыхнувшему кустарнику, но был слишком поражен и ошеломлен, чтобы спасаться бегством…»

Тепловой луч перестал разить, бойня окончилась. «Все осталось таким же, как и было, сели бы не этот пожар и ужас. Кучка черных точек с белым флагом была уничтожена, а вечерняя тишина осталась такой же невозмутимой. Тогда я вспомнил, что стою здесь, на темном пустыре, один, беспомощный и беззащитный. Точно что-то обрушилось на меня - страх.

С усилием я повернулся и побежал, спотыкаясь, через кустарник».

Дальше.

«Скоро я изнемог от волнения и быстрого бега, пошатнулся и упал около дороги, невдалеке от моста через канал, у газового завода. Я упал и лежал неподвижно.

Пролежал я так, должно быть, довольно долго.

Я приподнялся и сел, недоумевая. В течение минуты я не мог понять, как я сюда попал. Недавний ужас точно спал с меня, как одежда. Несколько минут назад передо мной были только неизмеримая ночь, пространство и природа, моя беспомощность и страх, и близость смерти. Теперь все сразу переменилось, и мое настроение было совсем другим. Переход этот совершился незаметно. Я снова стал самим собой, таким, каким я бывал каждый день, обыкновенным, скромным горожанином. Пустырь, мое бегство, летучее пламя казались мне теперь сном».

Затем:

«Вероятно, я не совсем нормален и чувствую не так, как все люди. Иногда я страдаю от странного чувства отчужденности от самого себя и окружающего мира. Я как-то извне наблюдаю за всем, откуда- то издалека, вне времени, вне пространства, вне житейской борьбы, вне ее трагедий. Это ощущение было очень сильно у меня в ту ночь. Все это было резким контрастом моему сну. Здесь такая безмятежность, а там, меньше чем за две мили,- стремительная летучая смерть. Газовый завод шумно работал, все электрические лампочки горели».

Немного проанализируем отрывки. Чем достигается их достоверность, почему нам интересны переживания героя, какую правду мы в них находим?

Обращаю внимание на крохотную деталь. Столбняк прошел, герой осознал, что он один, беззащитен, ему грозит ужасная смерть, на него навалился страх, и «с усилием я повернулся и побежал, спотыкаясь...».

С усилием! Казалось бы, писатель мог просто сказать, что человек повернулся и побежал. А он добавляет: «С усилием». Этим и характерна работа мастера, что одно-единственное, вроде бы необязательное слово заменяет у него целый абзац, а то и страницу. Какую? А вот какую. Во-первых, это слово зримо фиксирует переход человека из одного психологического состояния (оцепенение) в другое (паника). Во-вторых, оно добавляет неожиданный и очень важный нюанс: человеком уже владеет паника, а ему еще приходится от чего-то «с усилием» освобождаться.

Только ли от столбняка? Нет, ведь он уже осознал необходимость немедленного бегства. Какое еще наваждение ему приходится стряхивать?

Наваждение... любопытства. Да, да! Вспомним предшествующий отрывок: человек не осознает, что ему надо спасаться, мысль его выключена, чувства поражены, даже инстинкт самосохранения утерян. А он фиксирует происходящее! В чем дело? В том, что и у человека, и у животных в новой ситуации, помимо их воли, включается исследовательский инстинкт. Это именно инстинкт; тут срабатывает древнейший механизм приспособления. Надо понять, чтобы молниеносно выработать единственно верную тактику поведения. Нет тактики — шансы выжить катастрофически уменьшаются...

Настоящая литература — это айсберг. Слова только видимая его часть. Но читатель чувствует скрытое.

Однако страницей ниже Уэллс вводит вроде бы совсем необязательные детали. Герой «...упал около дороги, невдалеке от моста через канал, у газового завода». К чему такая точность в топографии места? Не все ли равно, где человек упал?

Далеко не все равно. Во-первых, стремительное действие, для которого противопоказаны подробные описания, завершилось: надо зафиксировать переход. Но главное не это. Марсиане действуют не вообще где-то на Земле; события развиваются в конкретной местности, хорошо знакомой герою. Здесь точное описание жизненных реалий подкрепляет реальность несуществующих марсиан, убеждает в достоверности вымысла.

А к чему последующие рассуждения о способности героя все видеть отстраненно, как бы вне времени и пространства? К тому, что всякий персонаж литературного произведения несет в себе как общечеловеческие черты, так и сугубо индивидуальные. Если писатель проявляет в нем только общие черты, то человек остается «без лица и фигуры», и не воспринимается как реальная личность. А раз нет личности, нет и художественного образа...

Заметим тут, кстати, вот что. Все талантливые произведения уникальны. Невозможно спутать страницы Уэллса со страницами романов Жюль Верна, стиль Ефремова со стилем Стругацких. Дело не только в таланте. Стиль — это человек. Личность, неповторимая, непохожая на других. Для меня, хотя я этого не могу доказать, несомненно, что «отстраненность» видения героя была свойственна самому Уэллсу. Ведь это не столь уж распространенное качество! Уэллс открывает для нас очень интересную, редкую, индивидуальную черту человеческой психики. И как бы ни устарели атрибуты романа, такие художественные открытия не стареют, ибо каждое новое поколение читателей вновь и вновь набредает на них, тем самым обогащаясь пониманием себя и других.

Краешком глаза мы заглянули в писательскую лабораторию фантаста, коснулись осевой темы фантастики — человек и человечество перед лицом непредвиденного. Надеюсь, это даст вам, друзья, небольшое представление о характере, сложности и тонкости этой работы, в лучших образцах которой сплавляется талант художника, мышление ученого, сила воображения, богатство личности и обилие жизненных наблюдений.

Однако и все эти драгоценные качества не работают, если писатель не знает, что и ради чего он хочет сказать, если перед ним нет идейно значимой цели. Зачем писал тот же Уэллс? Передаю слово видному советскому писателю Льву Успенскому.

«Как передать всю силу воздействия, оказанного Уэллсом на мое формирование как человека; наверное, не одно мое?

...Он не объяснял нам мир — он приготовил нас к его невообразимости. Его Кейворы и Гриффины расчищали далеко впереди путь в наше сознание самым сумасшедшим гипотезам Планка и Бора, Дирака и Гейзенберга. Его Спящий уже в десятых годах заставил нас сделать выбор: за «людей в черном и синем» против Острога и его цветных карателей... Его алои и морлоки раскрыли нам бездну, зияющую в конце этого пути человечества, и доктор Моро предупредил о том, что будет происходить в отлично оборудованных медицинских «ревирах» Бухенвальда и Дахау.

Что спорить: о том же, во всеоружии точных данных науки об обществе, говорили нам иные, в сто раз более авторитетные учителя. Но они обращались прежде всего к нашему Разуму, а он приходил к нам как художник. Именно поэтому он и смог стать Вергилием для многих смущенных дантиков того огромного Ада, который назывался «началом двадцатого века».

Наши издатели стараются переводить лучшее, что есть в западной фантастике. Но эти образцы могут создать впечатление, что таков весь поток. Ничего подобного! Книжные прилавки от Норвегии до Таиланда завалены чтивом, неизменно развлекательным, но вовсе не безобидным. Иной раз поражаешься настрою этой волны, так сильна в ней апологетика бездуховности и безвыходности. Людям буквально кричат: «Человечество зашло в тупик, все безнадежно, бросай весла!» Кто, кроме самого же фантаста, способен этим образам антигуманной фантастики противопоставить другие? В духовных битвах века, от исхода которых так очевидно зависит наше будущее, его роль, пожалуй, как никогда, ответственна и значительна. Развитое воображение, знания, литературный навык, талант — все эти качества, необходимые, но недостаточные, Передовое мировоззрение, глубина ума, понимание законов общественного развития, владение материалистической диалектикой — без этого нет и не может быть советского писателя-фантаста. При отсутствии этих качеств он не состоится как художник и выразитель передовых идей.

Создано программой AVS Document Converter

www.avs4you.com