Дмитрий БИЛЕНКИН

МИР ПИСАТЕЛЯ-ФАНТАСТА

© «Юный техник», 1973 г.

«По степи мчались всадники...»

Неизвестно, что это за всадники и какая степь. Все равно при чтении возникает образ, даже если вы никогда не бывали в степи и близко не подходили к лошади.

«По равнине Метановой планеты мчались озерки...»

Можете вы представить по этой фразе равнину чужой планеты и неведомых озерков? вряд ли...

Писатель-нефантаст повествует о том, что ему знакомо, что он наблюдал и знает. А герои фантаста действуют в рубке звездолета, которого нет даже в эскизах. Они высаживаются на планету, где все не так, как на Земле. Пользуются знаниями и инструментами будущего.

Меж тем существует такой литературный секрет. Если писатель не видит изображаемого, то этого не увидит и читатель. Если он не слышит своих героев, то речь их оказывается похожей, как шарикоподшипники. Это правило касается не только фантастики.

А теперь небольшая загадка.

«Да, друзья, нас ждут другие миры и галактики! Придет время, когда человечество изучит не только околосолнечное пространство, но и множество неизвестных и, несомненно, прекрасных планет нашей Галактики. И если когда-нибудь люди встретятся в просторах вселенной с разумными существами, они будут представлять единую дружную семью — земное человечество».

В этом отрывке я позволил себе соединить речь двух героев из двух книг разных авторов. И это не проходные фразы — ими авторы завершают свои произведения. Можете вы различить речь персонажей? Или хотя бы найти место стыка?

Книги эти, как и их авторы, благополучно забыты. Надо ли объяснять почему?

На чужую планету, однако, пока не слетаешь, с инопланетянами фантасту тоже встретиться не доводилось, да и с людьми будущего по понятным причинам он не знаком. Помогает писателю все это изображать воображение.

Что ж, попробуйте вообразить ну хотя бы существо, которого еще никто не выдумал. Смею вас уверить, что это, наверное, труднее, чем сделать изобретение. Трудней, потому что новые изобретения ежегодно появляются тысячами, а вот «тысячу ни на что не похожих существ» не удастся вообразить и за сотню лет. Я не преувеличиваю. Подобный эксперимент был поставлен психологами. Результат? Воображение испытуемых не пошло дальше банального гибрида лягушки с птеродактилем.

Один известный советский ученый, выступая недавно в печати, заявил, что воображение для ученого даже важней, чем знания. Эго не единичное мнение, и в нем немалый смысл. Посудите сами: архитектор, прежде чем составить проект здания, сначала должен себе его представить. А конструктор — машину? И вряд ли случайно возник рассказ об одном великом математике, который, узнав, что его ученик бросил математику ради поэзии, заметил: «Он правильно поступил. Для математика у него слишком бедное воображение»

Как всякая яркая способность, мощное воображение — это талант. И, как всякий талант, оно поддается развитию. Только нет в этом нелегком деле тренеров, специальных школ и учебников

«Пусть трудно, — скажут некоторые из вас. — Зато если фантаст описывает выдуманный им мир, то никто и не сможет сверить, «так или не так» он «изобразил его».

С действительностью, однако, такое мнение не имеет ничего общего хотя бы потому, что воображение, конечно, важное, но далеко не единственно необходимое фантасту качество.

Да и само воображение отнюдь не легкокрылый гений, по зову фантаста сходящий на письменный стол, чтобы мановением палочки создать блещущие красками миры времен и галактик. Ничего подобного! Воображение — это трудяга, который ради двух-трех строчек описания неземного должен стоптать немало земных сапог.

Ибо никакая фантазия не может из ничего создать что-то! Искусство фантазии заключается в умении так переплавить жизненный материал, чтобы вышла убедительная картина чужой диковинной жизни. Но для этого такой материал должен быть!

Опыт других фантастов для меня в этом смысле закрыт, поэтому я вынужден обратиться к собственному.

Мне повезло: я немало путешествовал. Случалось наблюдать фантастические картины, черное солнце например. В другой раз (дело было в пустыне) я набрел на крохотное прозрачное озерко. Берег окаймляла ослепительно белая полоса соли. И сквозь эту режущую глаза белизну пробивались карминно-красные иголки травы! Добавьте к этому затаенную тишину пустыни, высокое небо, в котором застыл пристальный, как око, палящий диск солнца. Я почувствовал себя на другой планете.

Озеро в пустыне с карминно-красной травой я без особых изменений перенес в рассказ, где действие разворачивалось на другой планете. Никто не заподозрил, что это земной пейзаж!

Это, понятно, еще не переплавка жизненного материала. Такой ход оказался возможным и уместным только потому, что по замыслу планета и должна была походить на Землю. В любом ином случае потребовалась бы подлинная переплавка. Но не будь путешествий, мне бы пришлось куда трудней «на других планетах».

Впрочем, поездки отнюдь не единственный путь накопления «земно-фантастического материала». Чего только нельзя увидеть в обыкновенной траве! А шлиф горной породы, рассматриваемый под поляризационным микроскопом, даст впечатление поистине неземных переливов и красок. При обязательном условии: взгляд должен быть избирательным.

Что это значит?

Мы никогда не смотрим на мир «просто так». Допустим, одним и тем же пейзажем любуются художник, ботаник, метеоролог и человек без определенного интереса в жизни. Все видят одно и то же, но разное. Художник впоследствии расскажет о цветовой гармонии пейзажа нечто такое, что будет откровением для его спутников. А в описании характера растительности верх возьмет ботаник. Зато метеоролог расскажет об облаках в небе то, на что не обратили внимания все остальные. И лишь человек без своего особого интереса скажет:

«Красивый был пейзаж...»

Какой же избирательностью обладает глаз фантаста?

Однажды в тумане и сумраке я принял придорожный куст за человека. Ошибка нередкая. Непроизвольно для себя я, однако, стал приглядываться к клубящимся формам тумана. Чего там только не оказалось!

Эти наблюдения легли на дно памяти. Прошло несколько лет, и, не вспомню уж по какой причине, я задумался вот над чем. Самый главный инструмент человеческого восприятия — зрение — порой обманывает. В самых обычных условиях глаз видит не то, что есть на самом деле, а то, чего в действительности нет. И это в земной действительности, к точному восприятию которой глаз приспособлен всем ходом биологической эволюции! Чего же можно ожидать на другой планете, где совершенно иные условия среды, к которым зрение не приспособлено?

В результате я написал повесть «Десант на Меркурий», где попытался изобразить мир, в котором зрение роковым образом подводит человека. Оказалось, что я затронул важную тему: на повесть стали ссылаться специалисты.

А началось с наблюдения за клубящимся туманом. Это была та затравка, вокруг которой стало кристаллизоваться все остальное.

Что же именно?

Классик фантастики Уэллс получил прекрасную естественнонаучную подготовку, в молодости даже написал талантливый учебник по биологии. Жюль Верн такой подготовки не имел. «Почему-то все думают, что я ученый человек, но здесь ошибка,— заявил он в начале литературной деятельности устами одного своего героя.— ...Повторяю, я ничего не знаю, я невежда, но теперь я действительно имею случай пополнить мое образование, и я начну с изучения медицины, истории, ботаники, минералогии, географии, философии, химии, механики и гидрографии..»

Все это — и многое другое — Жюль Верн действительно изучил, хотя и раньше он вовсе не был невеждой. Его книги содержат энциклопедический объем сведений! Идет речь о сталеплавлении — он дает точное и подробное описание металлургического производства. Герои направляются к центру Земли,— будьте уверены, он не собьется в описании земных слоев и изложении современных (для того времени) теорий геологической истории земного шара. Жюль Верн, однако, преследовал и такую цель — дать читателю как можно больше достоверных научных знаний. Фантастика в целом такой задачи перед собой не ставит (нет смысла подменять научно-популярную литературу). Тогда, быть может, знания нужны фантасту лишь затем, чтобы не допустить явных ляпсусов?

В романе Уэллса «Борьба миров» на Землю обрушиваются марсиане, чья техника неизмеримо обогнала земную. Здесь писатель мог избрать легкий путь. Он мог сказать, что «техника марсиан неизмеримо превосходит земную», и этим ограничиться. В конце концов, достаточно таинственного Теплового луча, который в мгновение ока испепеляет пушки, чтобы слова писателя получили зримое подтверждение. Уэллс поступил иначе. Он не стал объяснять, как возникает Тепловой луч, но описал работу Многоруких марсианских машин, мало того, объяснил принцип их действия, совершенно несхожий с принципом действия земных механизмов. Да так, что десятилетия спустя выяснилось: этот принцип настолько выгоден, что, возможно, станет ведущим в технике будущего!

Почему Уэллс поступил именно так? Если бы он «все объяснил», то пропал бы эффект могучей таинственности марсиан.

Но совсем ничего не раскрыть — тоже плохо. Неубедительно, если читатель всему должен верить на слово. Это подрывает достоверность романа. Лучше приподнять самый краешек завесы. Но как это сделать? Ничего похожего на земную технику дать нельзя — получится плоско, банально: вот так марсиане — притащили большой-пребольшой паровоз... Поверхностно, туманно описать нечто чудовищное, сверкающее металлом странных конструкций? Но это все равно, что заставить среди людей действовать «ужасный» манекен.

Как Уэллс решил эту трудную задачу, мы знаем. Но он никогда не добился бы нужного эффекта, если бы не обладал солидными познаниями в биологии. Ведь принцип, который он «открыл» и который придал марсианским машинам столь жизненную убедительность — это принцип механического преобразования энергии, принцип работы мышц!

А ведь Уэллс решал частную, побочную художественную задачу. которая еще не предопределяла жизнеспособность романа.

Но мастер потому и мастер, что для него нет мелочей. Совсем недавно появились видеомагнитофонные аппараты — «домашнее кино». Ученый, рассказавший о них в популярной статье, отметил, что самое лучшее наглядное описание этой новинки он обнаружил... в романе Уэллса «Когда спящий проснется».

Ни Жюль Верн, ни Уэллс изобретателями, равно как и учеными, не были. Перед ними стояли чисто художественные задачи. Но решить их наилучшим образов они подчас не могли иначе, как делая «открытия» и «изобретения».

Это лишь одна грань проблемы осведомленности фантаста в науке.

В популярных статьях модно приводить примеры того, где и как фантасты ошибаются. Спора нет, фантасты, как и прочие люди, ошибаются (ошибки встречаются и у педантичного Жюля Верна). Но известно ли вам, что мастера фантастики сплошь и рядом ошибаются намеренно?

Жюль Верн, судя по всему, понимал, что отправить людей на Луну выстрелом из пушки нельзя. Уэллс — тот безусловно знал, что человек-невидимка невозможен. И все-таки они «нарушили»...

Вот для чего. Обычный в фантастике прием. Повествование отталкивается от известных фактов, незаметно соскальзывает в плоскость строго логических допущений, затем неуловимый поворот мысли — и мы уже в стране фантастики.

На этом построены почти все романы Уэллса и романы других мастеров. В этих случаях без «нарушений» нет и не может быть фантастики. Но если переход совершен грубо, если читатель ясно видит «стык», то серьезно поверить в созданный таким способом фантастический мир невозможно. Это все равно как если бы на экране кино стало заметно, что танк фанерный.

Попробуйте, однако, в «Человеке-невидимке» Уэллса найти это место «стыка», попробуйте опровергнуть научно-художественную логику писателя, попробуйте найти доказательства, что человек-невидимка не может существовать! Такая операция доступна немногим специалистам. Уэллс сам находился на их уровне, оттого это так трудно.

Всякое искусство условно. Мы понимаем, что на сцене театра небо за окном — раскрашенные декорации, и цветущие вишни тоже.

Мы принимаем эту условность как должное. Но не дай бог декорации выпятиться и покоситься! Магия искусства сразу окажется нарушенной.

В науке нельзя «нарушать», в фантастике можно и должно. Только умеючи... Тут, кстати, случаются любопытные вещи. Поколения научных комментаторов А.Толстого снисходительно поясняли, что гиперболоид физически невозможен. А когда появился лазер, то и ученые его немедленно сравнили с «гиперболоидом инженера Гарина...». Мимоходом заметим, что при написании романа А.Толстой консультировался с крупнейшими учеными и знал, где он идет в ногу с современной ему наукой, а где «нарушает».

Но ведь существует и просто фантастика. Сказочная и тому подобная фантастика, где нет приема «перехода», где вроде бы и вообще нет никакой науки. Или, скажем так: фантаст сразу изображает вымышленный мир. Берет и выдумывает иную цивилизацию, где он волен распоряжаться как хочет. Нужен ли ему здесь научный багаж?

Как справедливо заметил один ученый: «Мы живем в мире, границы которого определены возможностями наших органов чувств, и на протяжении столетий мы полагали, что этот наш мир — единственный». С некоторых пор наука показала нам, что наш зримый, осязаемый, слышимый, такой привычный нам мир — это, в сущности, мир слепого. За его пределами лежат атомные микромиры, миры других органов чувств (скажем, электромагнитный), наконец, миры далеких галактик, таинственных квазаров и пульсаров. То, что мы узнали, поражает нас своей фантастической несхожестью со всем, к чему мы привыкли в «нашем мире». Если фантаст всего этого не учитывает, не знает, то он рискует выдумать сказочный мир, который окажется куда менее фантастичным, чем реальные, открытые наукой миры. Наоборот, сами эти миры дают великолепную пищу для самых удивительных фантазий. Если, конечно, писатель знает их не понаслышке...