Павлов едет, дик и злобен,

От Таврических громад.

Злостью бесу он подобен

И умен – как автомат.

К Петергофу приближаясь,

Он умильный принял вид

И, солидно принижаясь,

Нежно Трепову журчит:

«Пропусти меня, владыка!

Пожалей мою слезу!

В этой Думе столько крика —

Не увезть и на возу!

Там кишат исчадья ада

И, пюпитрами стуча,

Воют: «Вон пошел! Не надо!

Прочь! Не слушать палача!»

Оскорблен я. Месть – по праву!

Повели же расстрелять

Всю Аладьина ораву

И кадетов штучек пять!»

Но, на страже «кабинета»,

Трепов стихнул, будто спит,

И ему, стихом поэта,

Павлов сызнова хрипит:

«Я привез тебе гостинец:

Любопытней в мире нет!

Замечательный зверинец —

Министерский наш совет!

Все – в кольчуге драгоценной

Под мундиром золотым:

Страхованье жизни тленной,

Ибо все мы – прах и дым!

Всюду ныне – пули, бомбы,

Здесь подкоп, а там провал…

Слушай, Трепов! Ты гуртом бы

Нас, друзей, блиндировал!

Вот тебе Стишинский с Гуркой,

Вот Столыпин-пулемет:

Был бы кстати он под туркой,

На Руси ж – куда не мед!»

Но, на страже «кабинета»,

Трепов хмурится, молчит,

И – волнуясь: что же это? —

Павлов жалостно бурчит:

«Слушай, дядя! Дар бесценный!

Что другие все дары?

Торжествует суд военный

От Фонтанки до Куры!

Труп расстрелянного Шмидта,

Трупы рижских мертвецов, —

Ренненкампфовы копыта

Топчут головы бойцов!

Всем в России жить несносно,

Да не слаще и Сибирь:

Ходит язвой смертоносной

Юридический упырь.

Городской народ и сельский

Столь исстрелян в этот срок,

Что сам Меллер-Закомельский

Стал мальчишка и щенок!

Лишь один воитель Бадер

Нам приходится под масть:

Белостокский дебаркадер

Помнит бадерову власть!

Изнасилованы жены,

Переколоты мужья…

Пулеметы заряжены,

Штык недаром у ружья!!!»

Дмитрий Трепов еле дышит

И сморкается в платок:

Кровь он видит, вопли слышит —

Ах ты, милый Белосток!

И восстал в свирепой страсти

Дмитрий Трепов как гроза,

И алчнее волчьей пасти

Генеральские глаза.

И,склонив чело по чину,

С содроганьем эполет,

Прокурора-молодчину

Пропустил он в «кабинет».