В норе их осталось теперь четверо, считая и Тимку, который спивался все больше. Работали в пары: пара долбила, другая отдыхала. После все четверо отгребали, растянувшись и отбрасывая землю один к другому. Пекалов совсем пал духом. Он лег на пригорке и завороженно смотрел на ту сторону, где болота.
– Молодой я. Неумелый, – говорил Пекалов, смаргивая слезы.
– То-то и оно, что молодой, – засмеялся Ярыга.
И вот тут Ярыга стал собираться: ухожу, мол, и я. Пекалов закричал: нет! Пекалов клял всех и вся. Лежа он бил кулаком по земле и ругал Ярыгу: не надо, мол, было обшивать подкоп досками и деньги тратить, не надо, мол, было убивать Лычова – из-за него и Буров с дружком сбежали. Ярыга засмеялся: дурак, они сбежали, потому что земля осыпается. Если уж ему, Ярыге, снится по ночам, как ухает земля, что ж о других говорить?
– А вот мне не снится! – выкрикнул с обидой Пекалов, на что Ярыга только повторил:
– То-то и оно что молодой…
Ярыга бы ушел, но захотел покурить перед дорогой, медлил, а тут из подкопа выскочил весь перепачканный Кутырь, он тряс своими тряскими черными руками и кричал:
– Полреки прошли! Полреки прошли! – Он кричал: – Полреки!.. Полреки!..
– Откуда ты знаешь?
Не сбавляя голоса, Кутырь вопил, что он только что смерил двести шагов! Еще Алешка, выплыв на лодке с тянущейся веревкой, увидел на свой наметанный глаз, что в обе стороны реки равно далеко, а после-то и посчитали, сколько в веревке шагов: двести – это половина реки!.. Когда смысл дошел, Пекалов тоже вскрикнул. Пекалов побелел лицом, он весь дрожал.
– Ребятушки! Выпить! Давайте выпьем – полдела!
Пекалов суетился, открыл сундук, метнулся к подкопу и вопил: «Ребята! Эй!.. Бросай работу – выпьем!» – а там только и был Тимка. Тимка вылез, кинулся. Конечно, к водке, а Пекалов все звал и кричал в зев подкопа: «Эй, эй, ребятушки!» – пока не подошел Ярыга и не цапнул его за плечо.
– Чего блажишь – нас всего и есть четверо, иль счет потерял! – Он оттащил купчика, а тот все подпрыгивал, кричал.
– Ребятушки! – дергался Пекалов. – Водка теперь ваша! Не запираю! Ребятушки! – Вывернув ломиком петли из сундука и заодно сам замок, недавно починенный, он с маху зашвырнул и замок, и петли в реку, только булькнули.
А вечером Пекалов спешно отправился в поселок – денег, денег достану! .. Пекалова даже и в дрожь бросало при мысли, что теперь-то денег не хватит.
В доме было темно; богатый мужик Салков никого из своих еще не поселил тут, однако запоры уже поставил новые. Пекалов знал открывающееся снаружи окно – он влез, двигаясь во тьме ощупью. Про одежду в уговоре речи не велось, и потому Пекалов собрал в узел одежду, что попристойней, взял шкатулку личную, а также хорошее ружье.
Он быстро все это продал – он ходил по дворам торопливый, возбужденный, и ладно, что вечер, вечером было не видно, какой он грязный. И все равно люди в глаза не глядели и цену давали быструю, как за краденое.
Он посвистал в темноте под окнами Настю, а когда выглянула ее мать, обносившийся и грязный, он спрятался за дерево. Он шумно дышал. Потом вышла Настя.
– Ой, какой ты… – сказала и все молчала, покусывая уголок платка.
Он позвал ее к реке. Он пояснил:
– Нет у меня теперь своего-то дома.
– Знаю.
Она прошла с ним по темноте совсем недалеко. Чуть только ушли к реке, она сказала – прощаться будем; теперь, мол, вместе водиться – лишнего стыда набирать. А ей, мол, жить, ей мужа ждать из солдатов… Он хотел приласкать ее, хоть обнять, но даже во тьме было заметно, что руки у него грязные, а если не руки – испачкает его одежда, а ведь она, Настя, была чистенькая в сереньком своем платье. Она отстранила руки. Сама протянула губы. Поцеловала. Сказала: прощай, милый, хорошо мы друг дружку любили, но, видно, пора. И улетела, серый чистый воробышек… А он все мял деньги – дать ей на последний подарок или не дать. И не дал. Денег было в обрез. Один, он постоял в темноте, первый раз в жизни уныло чувствуя себя скупым.
Слаженно продвигаясь и сменяя двоих двое, они шагов уже пятнадцать перевалили за полреки, как вдруг случилась беда с Тимкой. Пекалов с Ярыгой отгребали, а Кутырь – из глубины забоя – закричал, звал их. Они заторопились. Протиснувшись в забой, они увидели при колеблющемся пламени свечки, что Тимка сидит задравши голову, смотрит и вдруг шарит руками по нависшей земле. Он трогал руками верхний свод и приговаривал: «Речка звенит… Слышите?» – и опять трогал там, вверху. Они прислушались: ничто, конечно, не звенело.
Они сказали Тимке, чтобы шел наверх и отдохнул, но он все повторял, что вода звенит и что речка звенит, – и тогда они вывели его из подкопа. Он сел на песок. Водка была от него неподалеку, и, когда через час они выгребли наколотую землю и вышли передохнуть, оказалось, что Тимка выпил всю бутыль: он спятил тихо, без единого вскрика. Водку он даже и не выпил, было там два с половиной литра, – он вливал ее себе в рот, а она выливалась, он вливал, а она струями текла по горлу ему на грудь и на колени. «Ты что добро переводишь?» – зло крикнул Ярыга, еще издалека крикнул, а тот лил и улыбался. Когда отняли бутыль, Тимка стал набирать сыпучую землю в горсть и сыпал из руки в руку. Играл песком, как маленький. «Речка, – говорил он, – речушка… Звенит!» Все трое стояли около, слыша в темноте, как спятивший сыплет шуршащий песок туда-обратно.
– Отойдет, – сказал Ярыга.
И Кутырь тоже сказал:
– Перепил лишнего. Отойдет.
Но он не отошел; когда они сели поесть, он поднялся и на ногах, казалось, стоял с трудом, за кустом стоял. А когда хватились, Тимка уже был на середине реки; плыл на ту сторону и тонул. Холодные водовороты, что столько лет не пускали к тому берегу ни людей, ни даже их лодки, уже прихватили Тимку. «Речка, – кричал он, захлебываясь, – речушка-а-а!» Ярыга бросился в воду, но, как ни быстро он плыл, не успел: Тимка пошел на дно. Даже и тела Ярыга не нашел: поискал, но едва приблизился к холодным водоворотам, уверенность покинула его. Свело спину, и Ярыга повернул обратно. Он плыл медленно, долго. Вглядываясь, Пекалов и Кутырь никак не понимали, отчего у него такое синее, перекошенное лицо. И только когда Ярыга был шагах в десяти, потом в пяти, на мелководье, они увидели, что он не может встать, – он только силился, он выполз кое-как на отмель, дергался, а встать не мог. Пекалов и Кутырь подхватили его, выволокли, положили на сухом песке. Ярыга долго лежал, а потом встал и осторожно направился к сундуку, он не пил: заводя руку за спину, он втирал водку себе в позвоночный столб. Кутырь и Пекалов подошли, положили его на живот и, сменяя друг друга, растерли ему докрасна спину.
А едва отдышавшись, Ярыга ушел.
Пекалов цеплялся за него: «Да погоди! Да кто же так поступает!» Пекалов не мог поверить, что так просто все кончилось. Пекалов бежал за ним, просил и молил, а как только стал хватать его за руки, Ярыга его отбросил. Ярыга коротко взмахнул и двинул ему меж глаз. Когда глаза стали видеть, Ярыги уж не было.
С Пекаловым остался лишь Кутырь, постаревший, вялый вор, который уже не мог, не умел воровать, потому что от пьянства и побоев тряслись руки. Этот никуда не уйдет. Был вечер. Пекалов плакал, побитый. Кутырь, утешая его, протянул вперед тряскую руку:
– Глянь-ка.
– Чего?
– Мы теперь вон где – видишь? – И Кутырь указал впереди некую точку на уральской воде, на волне, – туда, мол, они под землей уже добрались: точка была далекая, неуловимая, волна там шла за волной.
Они били землю теперь по очереди – уже лишь на чуть расширяли, сберегая силы. Подкоп сузился: нора и нора. Сначала бил Пекалов, а Кутырь оттаскивал, потом они сменились. В одном месте сверху вдруг закапало, но они не обратили внимания: привыкли.
Было шумно: посреди дороги трое слепцов колотили мальчишку-поводыря, который подвел их под монастырь.
– Ой, – кричал мальчишка. – Ой, я же не нарочно!
Пыль стояла, как от проехавшей тройки. Когда слепцы по дороге топчутся и размахивают руками, не знаешь, как пройти мимо. Пекалов, оборванный и грязный, обошел их и втиснулся в трактир.
– Я в закутке посижу, с краешку, – сразу же сказал Пекалов половому, чтобы тот не прогнал.
И тот не прогнал. Народу было мало. Пекалову жадно хотелось горячего, однако на щи с мясом Пекалов не посягнул (придерживал остатки денег); он пил чай стакан за стаканом – оборванец с ввалившимися щеками. Он ни о чем не думал, его трясло и знобило.
– Дожди пройдут, – сказал ему половой, подавая от самовара очередной стакан и навязывая хоть какой-то разговор о погоде. Пекалов кивнул: «Да. Дожди…» – а про себя испугался: с сыростью не усилятся ли грунтовые воды, не случится ли чего с рекой?
Когда Пекалов вышел из трактира, слепцы все еще колотили мальчишку: лупили его и крутили ему уши, а он орал. Все-таки вырвавшись, малец отскочил в сторону.
– Сами теперь живите, бельмастые!.. – орал он злобно с расстояния, отбегая все дальше. Гневливые слепцы тоже кричали и даже клялись Богом, что никогда не простят поводырю его злую дурь.
«Эй, отцы!» – Пекалов окликнул, и, поскольку слепые так явно были голодны и неприкаянны, Пекалов пообещал им пропитание и даже немного водки; а работа как работа, рыть под землей.
Слепцы прислушались.
– Богово ли дело? – спросил старший, ему было уж много за сорок.
Пекалов ответил, что дело Богово. И не воровство. И не иная мерзость. Он только не стал говорить, что подкоп роется под рекой, – ему показалось, что Бог внушил ему умолчать в горькую минуту, когда он остался лишь с Кутырем. Зачем им знать, что над ними река: пусть копают без страха… Слепцов было трое, и, едва сговорившись, Пекалов заторопил:
– Пошли, голуби, пошли скоренько!
– Да куда ж ты спешишь?
– А дождь начнется? – суетился Пекалов, боясь, что маленький поводырь вернется к ним и, раскаявшись, все испортит.
Со слепцами вместе, незрячими и потому бесстрашными, Пекалов рыл еще три недели. Через каждые десять прорытых под рекой шагов слепые бросали работу, становились на колени и яро молились:
– Господи, помилуй нас.
И еще через десять шагов:
– Помилуй нас!
И еще:
– Господи, помилуй!..
Они прошли осыпающийся щебень, они осилили звонкий и пугающий слой гальки, затем – глина, затем снова щебень, и, наконец, они докопались до огромного валуна, за которым и стали кусты нехоженого, заболоченного берега. Вышли наверх. В старой уральской легенде это особенно удивляло: слепые лучше и надежнее других завершают дело.
В варианте история подкопа под Урал заканчивалась тем, что отец и процветающий брат хватали Пекалова и, дабы не ронял имя, упрятывали его навсегда в какую-то хибарку с надзирающей старухой – вид ссылки. Если не вид лечения. Там он и окончил дни. Иногда выходил и вглядывался (во время грозы – ветер доносил влагу), всматривался: далеко ли Урал? Был он совсем одиноким.
В самом же конце долгой этой истории происходило как бы освящение купчика Пекалова и даже вознесение его на небо, бог уж знает за что – за настырность, что ли. (Как сказали бы сейчас, «за волю к победе».) Ибо не открыл он на той стороне реки никакого источника, не заложил церкви. Да и сам по себе был Пекалов вполне живым и грешным, и лишь в финале легенды обнаруживается литература, делающая попытку, каких много: слепить образ святого , вдруг, мол, приживется.
Слепцы – люди, живущие в утрате своей , так пояснялось. В те времена слепцы брали мальчишку, обычно из сирот, брали совсем малого, кормили его и поили, за что он и водил их по белу свету. Слепцы не были из добрых; конечно же они помыкали им, отчего у мальчишки день ото дня накапливалось, пусть даже неосознанно. К тому же мальчишка рос: он начинал чувствовать мир, озорничал и нет-нет проявлял мстительность, единственную, уникальную в своем роде, когда после перехода, после долгого пути слепцам надо было справить нужду. «Мальчик, – просили они его, – а ну-ка, милый ты наш, найди-ка нам укромное место», – а он подводил их под окна и стены монастыря, необязательно даже женского. Место у монастыря было такое, что подвоха не почуять, воистину тихое и укромное, не улица и не базар, и совсем не трудно вообразить сцену, как слепые рассаживаются, а затем и кощунство под монастырскими окнами, и крики, и как выскакивают на них с дубьем. Мальчишка же, разумеется, поглядывал, затаившись поодаль и корчась от смеха, с тем чтобы после избиения слепых зрячими предстать перед слепыми вновь и оправдываться, что его привлекло, мол, тихое место, что это случайность и что он сам, видит Бог, сидел с ними рядом.
На том месте Урала теперь мост, и до недавнего совсем времени стояла там часовня, при входе в которую на левой стороне белел полустершийся рисунок вознесения (Пекалова с нимбом вокруг головы возносили на небо два ангела). В тени часовни часто сидели с корзинами старухи, ехавшие с рынка. Время шло. Однажды весной часовня рассыпалась, рисунка нет, и ничто не напоминает там о безумном копателе, который был людям памятен и, что там ни говори, вошел в легенду.
Один из отцов акупунктуры, китайский врач, в VII, кажется, веке, поднялся талантом своим до исключительных высот врачевания, но в легенду не вошел. Он вошел в известность и в силу – но не в легенду.
Он, однако, не остановился: он, как сказали бы сейчас, стал делать карьеру до упора и достиг наконец полного признания современниками своего дара, он лечил не воинов, а уже полководцев – и вскоре он лечил самого императора. Великий и, может быть, величайший придворный медик со всяческими почестями, он уже вошел в историю, но не в легенду.
Легенда возникла лишь после следующей, и последней, попытки его самовыражения, попытки именно бессмысленной.
Десятки раз излечивал лекарь и самого императора, и членов его семьи, но вот однажды, когда император, уже стареющий, пожаловался на головную боль и когда обычные, ходовые средства не помогли, лекарь предложил императору вскрыть голову. Вероятно, лекарь умертвил бы его тем самым, но, в сущности, он хотел сделать то, что сейчас называется лоботомией. Возможно, истовый врач уже и не излечить хотел, а в жажде познания хотел посмотреть глазами, как там и что: что за неведомая боль и почему не унимается?.. Император, старый, но еще здравомыслящий, отказался: в конце концов, рассудил он, можно жить годы и с головной болью, череп же не кошелек, открыв который тут же закроешь. Лекарь настаивал. И тогда император отказал ему категорически и накричал, как может отказать и накричать китайский император. Лекарь ночью прокрался в покои и попытался вскрыть голову сонному; он был казнен на следующий же день, обвиненный в покушении на жизнь.