_отт^{А он тебя?} второй год тянет с женитьбой. Раньше хоть бы

II.] у нас, а теперь... Прошло четыре недели, а он и глаз не кажет.

ы, как коза, прыгаешь на окна, ждешь его. Совсем плохой жених.

(. черемисами связался, в Нуженал бегает. Вот погоди — приведет оттуда девку.     ^ґ

— Неправда, мам_а. Мамлей дом новый ставит, он день и ночь в работе, егодня в помощь ему Аказ привел ребят,                                                                                         уж крышу

кроют, и жду его, он обещал...

Нашел себе Дружка! Аказ — чужой по вере. Смутьян, дер­зит казанцам.        ^{]                                              ґ} ■'          ^г

^І^КЛ^К°1^{ДЄЛО Д0 Аказа}- Не он мой жених.

снял чалму аккуп^Ра^Ьти^{БОШЄЛ Кенда}Р- Осторожно, двумя руками он

—      Бранишь Зюрею?

—      Молитвы позабыла. Только о женихе думы. А он...

Кендар, в отличие от своей ворчливой супруги, уважал Мам-

лея. Он сказал примирительно:

—      Все девки о женихах думают. А Мамлей придет. Он друзей

провожать уехал.

—      Да ты-то откуда знаешь!

—                                                                                                                                               С минарета видел...

—                                                                                                                                              ...Всадники ворвались в селение как ураган. Они заполнили

узкие улочки улуса, спешились и стали выгонять из домов жите­лей, несмотря на то, что был час вечерней молитвы.

Когда мулла вышел, площадь перед мечетью была полна на­родом. Его схватили за руки и подвели к молодому, богато одето­му человеку, сидевшему на коне.

  Ты мулла? — надменно спросил он.

—      Я служитель аллаха. Мое имя Кендар. А кто ты.-'

—      Алим мое имя. Я служу хану Гирею.

—      Разве слуги хана не веруют в аллаха?

—      Иншаллах! — воскликнул Алим и ударил плеткой коня. Же­ребец взвился на дыбы, чуть не ударив копытами Кендара.-— Как ты смеешь, жалкий человек, задавать мне такие вопросы? Я сын мурзы Кучака, который верно служит опорой потомку пророка

Магомета.

—      Пророк Магомет написал в Коране: человек, забывший встать на молитву,—грешник, человек, мешающий молитве,—враг. Сейчас у правоверных время молитвы.

—      Есть люди, читающие Коран, есть — защищающие его заветы. Посмотри лучше на своих людей и скажи мне, который из них Мамлей сын Абдараззака.

—      Его тут нет.

—      Стыд и позор вам! —крикнул Алим, обращаясь к людям.—Стыд и позор! Люди вашего хана приехали к черемисам, чтобы собрать ясак, на них налетает кучка разбойников, убивает их, от­нимает законную дань. И что же я узнаю, приехав на место? Сре­ди этих айдамахов-черемис был Мамлей—татарин и правоверный. И вы, сыновья веры, и ты, служитель аллаха, скрываете его!

И после всего этого вы спокойно стали на вечернюю молитву. Мо­жет, и черемис вы скрываете тоже?

—      Если ты не веришь нам — спроси сборщиков ясака. Они мо­гут узнать Мамлея.

—      Они убиты!

_ Кто же тебе сказал, что там был Мамлей?

  Мне донесли...

_ Доносчикам не верь, слуга Гирея. Они всегда лукавы

—      Эй, джигиты! Обшарьте все дороги, все леса. Ищите ночью,

днем, пока смутьянов не найдете — не возвращайтесь. Но если вы их скрыли,— Алим повернул коня к жителям улуса,— берегитесь!

Ускакали всадники, разошлись люди, площадь опустела. Кен- дар закрыл двери мечети, хотел идти домой, но раздумал. Он ви­дел, что около каждой сакли и около его дома были поставлены воины. Присев на ступеньку лестницы, задумался: «Если Мам- лей скрывается в лесу — его там ждет гибель. Он придет в улус. В свою саклю он не пойдет, будет просить защиты у меня. Надо предупредить Мамлея, потому что к моему дому дорога идет ми­мо мечети».

И мулла, скрывшись среди надгробий, стал ждать. Спустя час около минарета мелькнула тень. Человек, пригнувшись, перебежал дорогу, нырнул под кусты кладбища. Прячась за надгробиями, он прошел мимо Кендара, и тот тихо окликнул его.

—      Святой отец... прости... За мной погоня,— зашептал Мам- лей.— Что делать?

—      Пойдем. Запру тебя в мечети.

—      Но я не один. Со мной Аказ... другие люди.

—      О аллах! Они же черемисы! Погибнем все...

—      Во имя аллаха милосердного и милостивого...

—      Не проси, нельзя.

—      Прости, мулла Кендар. Тогда и я не пойду.— Мамлей побе­жал обратно к минарету.

—      Стой, Мамлей! Сколько их?

—      Аказ, Ковяж, Янгин, Топейка.

—Зови. Да простит нас всевышний...

Впуская людей в мечеть, Кендар сказал:

—      Под минаретом есть подвал...

Закрыв мечеть на замок, мулла пошел домой.

* * *

Не разыскав беглецов, Алим возвращался в Казань. На глухой лесной дороге джигит из передового отряда заметил, как кто-то шмыгнул с дороги в чащу. Соскочив с коня, он бросился в лес и вывел на дорогу человека средних лет, одетого в рваную, выгорев­шую от дождей и солнца рясу. Притащил его к Алиму.;

—      Ты кто такой?

Человек на ломаном татарском языке ответил:

—      Русский мулла. Поп.

—      Везет мне на попов,— сказал Алим, ухмыльнувшись.— От­куда бежишь, куда?

—      Куда глаза глядят. Из Москвы.

—      Убил кого-нибудь? Украл?

—      Ложно обвинен. Гоним за веру.

—      Твоя вера плохая, да?

—      Неплохая. Испоганили веру на Москве.

—      А ты прими веру Магометову.

—      Магомет тоже у Христа учился.

—      Это ты сеиду скажешь. Поедем в Казань. Как зовут?

—      Иван Глазатый.

—      Хе! У русских все Иваны! Садись на коня.

В Казани, у святого сеида, выяснилось, что поп Ивашка Гла­затый— великий книжник и грамотей, прочитал много всяческих священных книг: и арабских, и латинских, и православных. И в голове у него такой ералаш, что какая вера праведная, он так и не уразумел. Святой сеид обещал ему, если примет магометан­ство, поручить писать историю Казанского ханства, а жить он бу­дет около хана в довольстве и почете. Глазатый веру Магомета принял, поместили его в дворцовой мечети, все священные книги и свитки ему отдали. Звать его стали Яванча Кезлю, что по-татар­ски означает Глазатый.

Яванча был человеком дела, и в первой книге, которую ему да­ли, он записал: «Случи ми ся пленену быти варвары и сведену бы- ти в Казань. И даша мя царю Казанскому в дарех Сапкирею. И взяв мя царь с любовью к себе служити, во дворы свой поставя мя перед лицем своим стояти...»

Забегая вперед, скажем: пробыл Яванча в Казани двадцать лет, позднее написал стоглавую книгу «Сказание о царстве Казан­ском».

* * *

Под крутым и высоким обрывом раскинулась ширь великой реки. Перерезала река лесной край на две половины и почти от Нижнего до Казани омывает его берега. В светлые летние ночи через всю реку падает лунная дорожка, сверкает золотыми слит­ками на могучих и спокойных волнах.

По утрам ликующее солнце раскрашивает воды реки прохлад­ной голубизной, отражаясь в них, рассыпается лучистыми звонки­ми звездами.

От полудня до заката играет река ярким дневным светом, бро­сая на берега го ослепительно-желтые, то багрово-оранжевые краски.

И недаром черемисы зовут ее Волгыдо, что значит блистатель­ная, светящаяся.

Эрви стоит над обрывом и машет платком в сторону реки. Там, далеко внизу, маленький человечек тянет на песчаный берег лод­ку. Эрви давно и с нетерпением ждет его.

Говорят, что в горах есть цветок эрвий, что значит утренняя сила. Он цветет раз в году и только рано утром. Говорят, что тому, кто найдет в горах эрвий и дотронется до него, цветок передаст ут­реннюю силу земли, а сам сразу погибнет.

Может быть; поэтому Эрви и растет недотрогой. Она так же светла и прекрасна, как горный утренний цветок, она, так же как и эрвий, расцвела рано-рано. Ей еще нет и пятнадцати лет, а де­вять женихов уже сватались к ней, пятеро пытались похитить ее после отказа.

Больно беспокоится старый Боранчей — отец Эрви. Ведь поду­мать только — всех женихов распугала, ничьей женой стать не хо­чет. Наслушалась от старух сказок об онарах да древних паты- рах и хочет себе мужа такого, чтобы во всей горной стороне самый сильный был. Так и старой девкой остаться недолго.

Не только красива Эрви, но умна и хитра. Молодые охотники прозвали ее Белой лисой — хитрые речи лучше ее никто говорить не умеет.

Охотники знают: у лисы сколько хитрости, столько и зла. При­ходят к ней женихи, сердца свои открывают, а она безжалостно забрасывает эти сердца насмешками.

Того человека, что сейчас с лодки сошел, Топейкой звать. Он единственный, с кем Эрви дружит, над кем не смеется. Это по­тому, что Топейка в женихи не лезет.

Какой из Топейки жених, если он у Боранчея работник. Землю для него пашет, скот пасет, хлеб убирает с поля, молотит, осенью на охоту ходит. А между дел успевает хозяйской дочке помочь. Какой он жених, если глаз на Эрви не смеет поднять?

Отчего Топейка был беднее всех — никто не знал. Все знали только одно: у Топейки, кроме ножа да лука со стрелами, ничего нет. И земли нет, и скота нет, и сохи нет, и одежды хорошей то­же нет.

Была у него девушка, такая же веселая, в любви ему клялась. Но посватал богатый, и ушла она в высокое кудо, забыв клятвы. Долго тосковал Топейка. Хотел забыть, да не смог. Пришлось из своей деревни уйти. Стал работать у богатых по найму. Но только в пору сева, сенокоса и жатвы. В остальное время Топейка — воль­ная птица. Летит, куда хочет. Как-то позвала его Эрви на берег Волги, спросила:

—     Ты на реке Нуже бывал?

—     Бывал. Я везде бывал.

—     Не хвастай зря.

—     Лопни мои глаза — на Нуже был!

—     Про Аказа сына Туги что-нибудь слыхал?

—     Скажешь тоже — слыхал! Да он мой лучший друг! Мы с мурзаками дрались вместе. Перед сенокосом.

—     Расскажи.

—     Собрались мы на охоту...

-- Кто это — мы?                                                                               «

—     Ну, я, Аказ, Мамлейка и еще человек десять. Проезжаем че­рез илем, видим: мурзаки ясак собирают. Я и говорю: «Почему весной приехали — ясак собирают осенью». —«Не твое дело»,— отвечают. «Как это не мое?» — говорит Аказ.

—     Кто же все-таки говорит: ты или Аказ?

—     Вот прицепилась... Ну, Аказ говорит. И тут началась драка. Я одного палкой по голове ударил не так сильно. А он умер. И еще трое ясачников убились.

—     Сами убились?

—     В драке кто разберет. И наши тоже убились. А через неде­лю на илем налетели джигиты. С саблями. Как туча. А у Мырза- ная... Ты знаешь Мырзаная?

—     Слышала. Прихвостень казанский.

—     Верно. У него есть сын Пакманка. Выдал нас. Имена наши назвал, стал помогать татарам нас ловить. От мурзаков в лесу спрятаться просто, а попробуй от Пакманки скрыться. У него нюх, как у гончей собаки, в лесу каждую кочку знает.

—     И вас поймали?

—     Если бы не Мамлейка. А он спрятал нас в мечети, а туда мурзаки входить побоялись.

—     Расскажи, какой он?

—     Кто?

—     Аказ. Я знать хочу.

—     Патыр! Ростом... вот с это дерево. Чуть, может, пониже. Плечи такой ширины... вот как размах моего лука. Пусть отсохнет язык, если вру, сам видел, как он поднял камень и бросил его в Юнгу, и река изменила свой путь, потоку что камень перегородил ее от берега до берега. А как он стреляет! Сам видел: на скаку по­пал стрелой белке в глаз. Добр, как я, весел, как я, а красив...

—     Не говори. Патыр не может быть некрасивым. Скажи лучше, есть у него невеста?

—     Конечно есть! Ах, невеста? Нет, насчет невесты не знаю. Да и зачем такому патыру невеста? Чтобы обманула его? Тьфу!

—     Ты не плюйся. Ты лучше садись в лодку и поезжай в Тугаев лужай и узнай, какая у Аказа невеста. Я тебя очень прошу, Топей- ка. Мне надо знать про невесту Аказа все. Поедешь — узнаешь?

У Топейки доброе сердце. Он никому ничего не может отка­зать. Тем более Эрви. И он сел в лодку.

Целую неделю ждала Эрви Топейку, каждый день выходила на берег. И дождалась. Он подошел к Эрви и, тяжело дыша, сказал:

—     Только зря съездил!

—     Почему зря?

—     Нет у Аказа невесты! — Топейка плюнул в сторону. — Я го­ворил тебе: ему с девками возиться нет времени.

Эрви, вместо того чтобы огорчиться, радостно рассмеялась и, слегка хлестнув Топейку кистью пояса по носу, убежала домой.

Топейка еще раз плюнул в подтверждение того, что все девки, в том числе и Эрви, ничего, кроме презрения, не заслуживают.

После полудня Боранчей позвал дочку в кудо, сказал:

—      Иди, красивое платье надень, умойся, причешись.

—      Зачем?

—      Мырзанай сватать тебя придет. Женой своего сына Пакма- на хочет сделать.

—      Какой он будет мне муж? Не пойду я к Пакману!

—      Я тебя, неразумная! — Боранчей замахнулся на дочь, но не ударил.— Мырзанай с Казанью торгует, он у татар в почете, он богат!

—      А у Пакмана брюхо косое! — крикнула Эрви и хотела убе­жать из кудо. Отец поймал ее за косу, усадил рядом, укоризненно заговорил:

—      Девять женихов прогнала, долго ли в девках сидеть бу­дешь? Смотри, Эрви, года пройдут — потом больно в листочек бу­дешь свистеть — зазывать женихов, но не подойдет никто.