Рядом с великими быть — всегда бояться надо,— тихо ска- юл Туга.— Я князю Ивану сколько услуг сделал, а не убежал — Пишки бы лишился.

За .что же?

Сам не знаю. Что-то в Крыму неладно сделал.

Слышала я. Как Менгли хан посла русского принял?

Шерть дал, обещал помогать против любого врага.

Ордынка здорова ли? Хану по мысли ли?

Здорова. Хан ее за большую царицу держит.

Иван на Казань войско не думает слать?

—     Я почти год в Москве не живу. Что я в своей лесной глуши знаю?

—     А в Казань зачем приехал?

Туга глянул на Суртайшу, в голове мелькнуло — нет, не тро­нулась умом старуха. Ответил:

—     Женился я. Купить молодой жене подарки приехал.

—     Врешь, поди. Твой батька, Изим-горшечник, любил на рус­ский Нижний Базар ездить. А ты почему в Казань?

—     На Нижний Базар черемисам ездить не велено. Я пред Мо­сквой виноват, да если и перед Казанью провиниться — куда мне деваться тогда?

—     Русского воеводу Руна около себя держишь зачем?

—     Он сам по себе. У него на нашей стороне жена, ребенок. Ему тоже в Москву ходу нет.

—     Если он на горной стороне живет — хану подданным будет. Захочет он?

—     Куда ему деваться.

—     Мой внук Алихан посольство в Москву наряжать хочет. Поедете?

—     А Иван-князь нас не тронет?

—     Послов не трогают.

—     Если надо — поедем. Как мы можем Казани ослушаться.

—     Послом будет Даньяр. Он по-русски ни слова не знает, ты при нем будешь. А Рун пусть охрану посла держит. Завтра сади­тесь на лошадей — ив путь.

Когда Туга собрался уходить, у порога еще раз задержала его Суртайша:

—     Говорят, Магмет-Аминь на казанский трон собирается? Те­бе он ничего не говорил?

—     Я давно его не видел, не знаю.

—     Снова врешь. Служить нам надо прямо. О том, что он не­давно к тебе от Касима приезжал, мы уже знаем.

—     Прости, великая.

—     Магмет-Аминь — мой внук, и я должна знать, что он ду­мает. А князю Ивану вы скажете, что Казань по примеру Менгли хана договору верна хочет быть, набегать на Русь не станет, а с ханом Золотой Орды, если надо, и повоевать может. Новую шерть на это писать не надо — старая есть.

На следующий день Даньяр, Туга и двадцать шесть всадников

покинули Казань. Туга ехал и думал: «У старухи ум острее стал______

теперь и меня, и Рунку к Казани накрепко привязала. И посоль­ство сделано хитро, ни Даньяр, ни Туга у хана не были, и если Алихану понадобится дружбу порвать, он скажет, что о посоль­стве и не знал вовсе».

Через сутки послы прискакали в Нуженал, и пока Туга и Рун

собирались в дальнюю дорогу, Даньяр объезжал другие илемы. Теперь хан ему Горный край поручил.

Порадовал Туга молодую жену подарками, посоветовался с Ру­ном, и вышло, что ехать им в Москву самый резон. Может выйти так, что они и с Казанью в ладу будут жить и Москве помогут. Князь Иван должен их понять.

От Казани по Волге дошли они до Нижнего Базара, уплатили там дорожную пошлину. Затем шли по Оке до Мурома, там тоже уплатили пошлину. За Муромом купили лошадей и дальше на Москву верхом поскакали. Туга ехал впереди, дорога лесная зна­комая, сколько раз по ней хаживал, за ним — посол ханский Дань- яр со свитой.

Вдруг стон услышали. Попридержал коня Туга, прислушался. Верно, где-то человек мучается. Остановился, сошел с лошади, шагнул в сторону, глянул: лежит в траве парень, лицо, как воск, желтое, глаза впалые, на губах пена. Лежит без памяти, выкри­кивает разные слова, видно, сильно хворает. Рядом в чехле — гус­ли. У черемис гусляр—самый уважаемый человек, и сам Тугейка о і менно на гуслях играть умеет — жалко ему стало парня. Подъе­хал Даньяр, не сходя с коня, поглядел на хворого, сказал брезг­ливо:

—     Мало ли бродяг на дорогах встретишь? Пусть подыхает.— II поехал дальше. Свита за ним. Туга снял притороченный у сед­ла мешок, ковшик вынул, зачерпнул из придорожной лужицы во­ды. Омыл парню лицо, разжал ножом зубы, влил воды в рот. Па­рень перестал стонать, открыл глаза.

—     Есть хочешь? — спросил Туга. Парень кивнул чуть заметно. Вынул из мешка кусок овечьего сыра, лепешку, приподнял парня, прислонил к пеньку, дал еду в руки. Тот жадно начал есть. Туга посмотрел в глаза парню, усмехнулся, сказал:

—     Ну, стало быть, живой будешь. Как зовут-то?

—     Андрейка.

—     Куда путь держал?

—     В Москву.

—     Вот и хорошо. Поедем вместе.

Он поднял паренька, посадил впереди себя на коня.

Даньяра догнал на привале, снова дал больному поесть и по­ишь. Даньяр, правда, сперва ворчал, говорил, что взял Туга бро- п іжку напрасно, теперь с ним не поскачешь, придется ехать до Москвы шагом. Но когда Туга вынул из чехла гусли и заиграл,

■ срдца у татар отошли, размягчились, и они перестали на Андрей­ку коситься. После привала Андрейка сел сзади Туги и, обхватив по, стал держаться сам.

Перед Москвой, когда Андрейка совсем оклемался, Туга зато­варил:

—     Когда я тебя нашел, ты без памяти был, слова всякие го­ворил про Кафу, про Никиту Чурилова. Откуда ты Никиту зна­ешь?

Андрейка видит: человек его от смерти спас, довериться ему вроде бы можно, но ведь татарин он. Ответил осторожно:

—     Никита далеко. В Крыму.

Совсем удивился Туга ответу. Что верно, то верно, Никита жил в Крыму, и было время, когда ходил он с ним к царице Нур- салтан, но когда это было? Теперь Никита в Москве живет. Если парень в бреду Чурилова поминал, то почему он не знает, что тот в Москве? Может, ищет его, может, родня?

—     Человеку, с которым хлеб разломил, врать не надо.

—     Я не вру,— тихо ответил Андрейка.

—     Как это не врешь? Чурилов живет в Москве. Я его знаю.

—     Неужто?! — совсем неожиданно вырвалось у Андрейки.

—     Он кто тебе — батька?

—     Я в Крыму его видел, в Кафе. Давно, когда мальцом был. Там тогда сеча была великая. Мне она в бреду все время сни­лась... Вот я и... — И Андрюшка рассказал Туге о деде Славко, о том, как вел он его на родину умирать, как оба простудились...

В Москве Туга       еще раз накормил Андрейку, вывел     за  посады

на дорогу,                  махнул рукой в сторону леса, сказал:

—                                  Иди                                               по этой      дороге до села Малый Сурож. Там                Чуриловых

дом. Когда     в гусли   будешь играть — меня вспомни.

Ольга, после встречи с гусляром, будто заново народилась. Придумывала Соколу занятие, а в то, что он жив и вернется, она свято верила и ждала от него весточки более верной, чем песня гусляра. В свою последнюю поездку к княгине Софье Фоминичне она снова встретила Якова, сына Верейского, и снова великая княгиня уговаривала выйти за него замуж. Ольга смиренно попро­сила больше такие разговоры не заводить, потому как венчана она с другим и ждет его.

—     А жив ли он, знаешь? — спросила княгиня.

—     Жив.

—     Откуда знаешь?

—     Да, уж знаю.

На том разговор и закончился. Погостив у Софьи, Ольга уеха­ла домой, а Никита остался в Москве — ждали ордынское посоль­ство.

Сегодня, под вечер, отец приехал домой. Долго и подробно рас­сказывал о том, как Иван Васильевич растоптал басму, выгнал посла и перебил его подручных. Кирилловна и Ольга ахали да охали, под конец все решили: быть в нынешнее лето войне. Гово­рили, что нашествие это будет страшнее, чем Мамаево, а битве быть пожесточе, чем Куликовская. И бог знает, чем это кончится.

Перед сном Никита, оставшись с дочерью вдвоем, сказал:

—     Не знаю, говорить ли тебе, доченька... может, зря только истому на твое сердце положу...

—     Про Васю? — Ольга сразу изменилась в лице.

—     Про него. Когда вошли мы в Брусяную избу и сели в ожи­дании ордынцев, вошли туда два богатых татарина, с которыми князь приветливо поздоровался. Сели они в другом конце палаты, и сдалось мне, что один из них — твой Василько.

—     А ты не ошибся, тятя? —в голосе Ольги тревога.

—     Я-то мог, это не мудрено, а вот он зачем глазами меня чуть не съел? Пока избиение ордынцев не началось — неотрывно глядел на меня. А когда кончилось, растаял, как дым. Я уже нарочно остался в Москве, около подворья татарского околачивался, на Ор­дынку заглядывал — нет нигде.

—     К великому князю бы зашел, спросил бы...

—     Я у дьяка Васьки пытал — говорит, что это слуги турского султана, а не татаре. Может, гусляр твой врет все, может, забыл тебя твой разбойник. Узнав меня, скрылся — стыдно в глаза-то смотреть. Во о чем я думаю.

—     Не нарочно ли с турком спарился, чтобы ко мне добраться?

—     Пора бы в таком разе объявиться...

—     Не убили ли его замест татарина?

—     Нет. Дьяк Мымарев по секрету мне высказал: ушли они об­ратно в Крым.

Ольга встала, приникла к дверному косяку, и плечи ее затряс- тпсь в рыданиях. Никита хотел ее успокоить, подошел к ней, но | у г в оконце застучали.

—     Кого бог послал? — спросил Никита.

—     Пустите переночевать, христа ради.

—     Сейчас отопру,— Никита вышел, в дверях сказал Ольге:—•

< кажи, чтобы открыли мяльную избу, чтоб накормили. Я туда гушу эту проведу.

Откинув засов ворот, Никита увидел парня в рваной одежде, Гин-ого. Длинный мешок за спиной выдавал в нем просящего^[13]. Та­кие чуть не каждую ночь просились на ночлег, и не было дома,

I дс бы не привечали их. Часто впускал таких и Никита. Изба, где 41 ш лен, редкую ночь пустовала. Туда сразу и повел он парня. П<> гог остановился, спросил:

Никита Чурилов не ты ли будешь?

Я,— ответил Никита.— А ты кто таков?

- С вольного Дона я. Андрейка.— У Ольги, подошедшей в это и|н'мя к мяльной избе, подкосились ноги. Она узнала парня по юлосу.

—     Андрюшенька, родной! — побежала, обняла за плечи, при­жалась к телу, грязному, оборванному, пахнущему потом.

—                                                                                                     Ну, будя, будя,— сказал        Никита,— веди гостя    в горницу.

Подумать только — с вольного    Дона... в такую даль.          Веди.

Никите Андрюшку в Крыму         видеть как-то не   привелось, а Оль­га, живши в ватаге, его хорошо     знала и любила.

В горнице зажгли свечи, посадили Андрейку за стол, подали холодных щей с говядиной, молока. Андрейка сидел и ел, а Ники­та и Ольга молча глядели на него, не решаясь спросить о главном и, может быть, самом страшном.

Наконец Никита решился:

—     Ну, как там, на Дону?

—     На Дону все слава богу. Ватажники живы, нашего брата, голытьбы, еще более поприбавилось,— говорил Андрейка, хлебая щи,— Теперь ищо дела веселее пойдут: атаман из плена вы­рвался.

—     Жив! Васенька мой жив?

—     Жив и здоров. А вот дед Славко умер. Андрейка, будучи в ватаге, по малолетству во взрослые дела вникал мало и о любви атамана и Ольги не знал вовсе, поэтому радости ее он не заметил и сразу перешел на рассказ о близких ему событиях: о смерти деда, о своей болезни и о том, как его направил сюда проезжий татарин из Казани.

—     Так разве тебя сюда не атаман послал? — тревожно спроси­ла Ольга.

—     Он не знает, что вы здесь живете. Он в Кафу заезжал, на подворье ваше заходил, там ему сказали, что вас турки поубивали.

—     Да как же это, господи боже мой! — воскликнула Ольга.—

Тятенька, он, может, потому и не искал нас, в Москву при­ехавши?

—     Кто... в Москву приехавши?

—     Ты знаешь, парень, недавно я человека в Москве видел. Уж больно на атамана похож...

—     Не-е.— Андрюшка аккуратно облизал ложку, положил на стол.— Атамана в Москве быть не должно. Он меня и деда Славку в Москву послал, а дед на Оке умер. А я тоже занедужил...

—     Зачем же... в Москву? — спросила Ольга.

—     По большому делу.

—     По какому?

—     Ты прости меня, дядя Никита, но велено дело это открыть только великому князю Ивану Васильевичу и никому боле. Про­сти меня...

—     Ну что ж,— Никита развел руками,— раз нельзя, так нель­зя. А завтра поведу я тебя к великому князю. А ты, Оленька, уло­жи его спать — истомился, поди, парень в дороге.

Ольга согрела воды, заставила Андрюшку помыться, дала ему исподники и чистую рубаху, уложила на перину и до полуночи донимала расспросами. Андрюшка же, видевший перину и подуш­ки в первый раз в своей жизни, такое испытывал блаженство, что в конце рассказа уснул на полуслове и спал как убитый до утра.

А Ольга сидела около него, тихо плакала радостными слезами. И молила бога о скором возвращении своего суженого.

На другой день около полудня Никита и Андрюшка были уже в Москве. В кремле Никите сказали, что великий князь уехал в Переяславль смотреть рати, потом заедет за тем же в Дмитров. Иван Васильевич в эти дни дома почти не сидел, готовил свое во­инство к встрече с ордой. На будущий день вечером обещал быть дома. Никита водил пока Андрейку по Москве, погостили они и у Григория в доме. Нарядили парня в одежды невиданные: в сафья­новые зеленые сапоги, в синие, стеганые порты, малиновый армя­нок, перепоясали красным кушаком, а шапку дали с беличьей ото­рочкой.

Великий князь возвратился из поездки поздно, усталый, но до­вольный. Ополчение собиралось успешно, со всех краев москов­ской земли стекался в Князевы полки люд, и не из-под палки, как в прошлые времена, а по воле. Люди понимали, что идут на пос­ледний бой. Стояла середина лета, мужики почти везде убрали рожь, и для схода в полки у них руки были развязаны. Орду жда­ли вот-вот, люди русские знали, что ордынцу в поход собраться все одно, что голому подпоясаться. Каждый надеялся столкнуться с врагом около петрова дня, каждый верил, что враг будет одолен и, может быть, еще можно будет успеть убрать яровые.