і рекающую тебя к неповиновению нам...

—      Подожди, дьяк,— Иван встал, выхватил у Мамырева грамо­ту, смял ее в руке. Лицо князя было бледно, глаза потемнели, на­полнились гневом, нижняя губа дрожала. Он порывисто дышал и с криком, громко стал кидать в Кучука слова, как копья: — Скажи своему алчному... грязному басурману... скажи ему... На Москве татарове более не бывать! И я ему не только соболей... драной со­бачьей шкуры не пошлю. А грамоту его... вот... грамоту... вот... вот... — Князь рвал свиток на части, бросал их себе под ноги и топ­тал с остервенением. Кара-Кучук схватился за пояс—сабли не бы­ло. Он подбежал к охранникам басмы, вырвал у одного из них саблю, но на него тут же насели откуда-то незаметно появившиеся ратники, скрутили руки за спину.

—      Не дайте осквернить басму! — крикнул Кучук.— Выносите скорее!

—      А-а, вот еще... Надо поцеловать! — Иван подбежал к носил­кам, схватил разрисованную куклу и, подняв ее над головой, бро­сил на подножье трона. Потом наступил на голову куклы каблу­ком. Тонкий шелк лопнул, и из головы вывалились серые обрывки кошмы. По неведомому знаку в палату ворвались стражники, пос­ле короткой схватки перевязали послов веревками, разломали но­силки, бросили связанного Кучука перед троном.

—      Иди обратно в Орду,— Иван сел на трон,— скажи Ахмату: отныне Русь ему не подвластна. Отныне Русь вольная! Послов твоих и купцов я живыми отсюда не выпущу, и так будет со вся­ким, кто на землю нашу святую посягнет!

А в дальнем темном углу палаты Авилляр приник к уху Ва­силька и прошептал:

—      Ах, как хорошо. Быть войне...

Василько не слушал его. Для него не существовало сейчас ни­чего на свете, только один седой человек, сидевший у противопо­ложной стены виделся ему — в человеке этом он узнал Никиту Чурилова...

...На подворье Василько сел за грубый дощатый стол, склонил голову на вытянутые руки и, может быть, впервые за свою мучи­тельно-тяжкую жизнь заплакал. По каморке ходил паша и суро­во, по-хозяйски отчитывал его:

—      Дурак ты и еще раз скажу — дурак. Скажи спасибо, что я тебя на месте удержал. Одет ты в татарскую одежду, схватили бы тебя вместе с послами, а где они теперь? Они уже в лоне аллаха. И ты бы был там вместе с ними.

—      Пойми, изверг ты мой, я отца жены моей увидел...

—      Ну и слава аллаху. Значит, жена твоя в Москве, значит,, увидишь скоро.

—      Зачем ты князю про меня такое сказал? Я и так был бы те­бе верен. Теперь кто мне в Москве поверит? Жена, узнавши, про­клянет.

—      Ты так плохо о жене не думай. Если любит, каждому твоему слову поверит. Ты о себе думай. Твой тесть у князя в чести — я знаю. Он на Москве большой человек. А кто ты? Если бы я князю про тебя ничего не сказал, ты все равно веры в Москве не имел бы. Ты все равно у нас три года жил. С чем ты придешь к своей жене? Что ты ей принесешь?

—      Я сердце верное ей принесу.

—      Мало, ой как мало. Пойми: у тебя теперь дорога к семье од­на— через ватагу. Не позднее, чем в середине лета, Ахмат на Мо­скву всей ордой пойдет. Ты со своей ватагой — на Сарай-Берке. Ты — атаман, лучшая часть добычи —тебе. Богатым будешь, слав­ным будешь. А за то, что Ивану Ахмата победить поможешь — какая тебе честь будет, знаешь? И еще одно тебе скажу: Ахмата воюя, князь силы свои поистратит. А ты приведешь под Москву войско, и не ты князя бояться будешь, а он тебя. Вот тогда к жене своей и придешь. С золотом, с силой!

—      Снова ждать, снова терпеть!

—      Четыре года ждал, полгода подождешь. Время незаметно пробежит. Завтра я узнаю все про твою жену. Если можно будет, весть тебе пошлю. А сейчас давай поедим да и спать.

Ночью Василько долго не мог заснуть, все обдумывал слова паши. Убежать от турка сейчас можно запросто, Чуриловых най­ти еще проще будет, но не испортит ли он все в ватаге задуман­ное? Ведь где-то бредут но русской земле дед Славко и Андрейка, ведь они придут в Москву и расскажут всю правду о нем и о ва­таге. И потом другая дума в голову: убежит он, веру у турка подо­рвет, тот Ивашку уберет, ватагу отдаст в чужие руки, а то и раз­гонит совсем, погубит. И решил Василько ждать лучших времен.

На другой день паша снова ходил к великому князю. Пришед- ши от него, принес радостную весть — жена его под Москвой жи­вет и растет у него сын.

Чуть не задохнулся от радости Василько.

—      Хоть бы весточку ей передать...

—      Княгиня сказала, что жена весть о тебе получила. И ждет.

Уж не Андрейка ли?» —подумал Василько с надеждой.

В ПУТИ истомном

Над широкой гладью реки туча появилась неожиданно. Она мо­гуче выплыла из-за поворота, дохнула по воде свежим ветерком, разорвала гладь крупной волной. Потом, раскалывая небо, широ­ко блеснула молния, трахнул, прокатился над водами устрашаю­щий гром. Ветер заметался меж берегами еще сильнее, легко, од­ним порывом сорвал с лодки парус, унес впереди надвигающейся пелены дождя. У деда Славко сорвало с головы шапчонку, Андрей­

ка еле справлялся с лодкой, которая, как бешеная, крутилась на

волнах.

Ливень догнал их скоро и легко, вымочил до нитки, потом ушел вперед, подгоняемый резким и холодным ветром. Пока с трудом вели потерявшую парус лодку к берегу, сильно оба продрогли. Долго не могли распалить костер, мокрый хворост не горел, а только дымил, затухая.

К ночи ветер еще более усилился, а у деда Славко начался жар. Он лежал в шалашике, наскоро устроенном из хвороста и сухого камыша, и тихо, в беспамятстве стонал. Около полуночи он опамятовался, позвал Андрейку:

—     Не выжить мне, Андрюша. Конец свой чую...

—     Что ты, деда. Настанет утро, солнышко взойдет, обогреем­ся, и все будет хорошо...

—     Слушай и запоминай. Дойдешь до великого князя, скажешь ему так...

На рассвете дед умер. Перед смертью был спокоен. Успокаивал и Андрейку. Рассказывал, как ему добраться от Оки до Москвы.

—     Ты, Андрюшенька, не сокрушайся,— говорил дед.— Будучи в ватаге, я и сам не верил, что смогу до Москвы дойти. Думал, до родных мест доберусь — и то слава богу. А теперь я спокоен: умру на родной земле. А до Москвы недалеко. Дойдешь ты... дойдешь...

Андрейка ножом вырыл неглубокую могилу, засыпал тело деда землей, на невысоком холмике поставил крест. Беда пришла так скоро и неожиданно, что Андрейка не мог поверить в то, что деда с ним нет и уже не будет никогда. Он даже не плакал: слез не было.

Не зря в народе говорят: пришла беда—отворяй ворота. В оди­ночку беда не ходит никогда. Расстроенный тяжелой утратой, пар­нишка забыл как следует привязать лодку и уснул. Проснулся, а лодки как и не бывало. А в ней уплыли и деньги и кой-какая еда, одежда. Остались у Андрейки только дедовы гусли в чехле. По­брел он, голодный и одинокий, по берегу реки, дотащился кое-как до Московской дороги и слег. Молодое тело сопротивлялось про­студе чуть дольше, чем старое: прилег Андрейка на обочину доро­ги, заметался в жару...

Как Тугейка пережил эту тяжелую зиму, трудно сказать. В ро­довом его илеме людей осталось мало. Мать умерла еще летом, отец болен. Братья, все как один, погибли в схватке с боярскими детьми^[12], и теперь в Нуженале остались одни старики, женщины и дети. Если бы не Иван Рун, совсем бы худо было Тугейке. Иван разыскал в соседнем илеме Пампалче с сыном, привез ее в Нуже- нал и стал подбадривать отчаявшихся людей. Как только выпал второй снег и зима вошла в свои права, застучали в Нуженале то­поры. Старики валили лес, женщины возили бревна по санному первопутку, Рун с Тугой рубили срубы, и к рождеству появилась в Нуженале первая изба. Большая, просторная, на несколько се­мей. Для начала перетащили в нее из нор и землянок женщин с малыми детьми, потом понастроили шалашей с очагами, гуда пе­реместили стариков. На охоту ходили вместе, кормились сообща. К весне построили еще две избы. Хоть тесно и кучно жили, но не бедствовали.

Перед масленицей появился в Нуженале хан Касим, а за ним целый обоз с посудой, утварью и одеждой. Хан передал воеводе Руну помилование князя и кошель с деньгами. Все это, и деньги, и вещи, князь велел собрать с бояр, посылавших людей своих на грабеж. После половодья князь обещал прислать по реке еще один обоз и велел Руну от его княжеского имени перед черемисами ви­ниться и устраивать дружбу.

Весной, в конце марта, умер Изим. Перед смертью передал гамгу¹ лужавуя Туге, велел встать во главе рода.

— Ты жизнь повидал,— сказал Изим.— Таких, как Ярандай, иг слушай, своим разумом живи. Как худая собака туда-сюда хво- стом не виляй. Начал служить Москве — служи, если попросят, іло на русских не держи. Бояр и князей мало, а таких, как Рун- ка, много, по ним о народе суди. Я пока болел, много думал: на­род наш живет меж Москвой и Казанью — нам от них и других до­поется немало, уж такая, видно, наша судьба. Но Казань гнетет пас постоянно, а Москва, она бывает на наших землях изредка. 11 люди русские добрее. Ближе к ним держись. С татарами тоже /киви дружно. Ханы да беи далеко, а простые татары рядом. С ни­ми нам делить нечего, разве только нужду. И женись скорее, на пічку Токмолая погляди, может, приглянется. Прощай, если где плохо я сделал.

Похоронил Туга отца, давай о женитьбе думать. До этого он ил девок не смотрел. Да и когда смотреть? До девок ли, когда жить народу негде, еды не хватает, одеться не во что. А тут как рлч весна пришла, листочки на деревьях распустились, девки те листочки вдвое складывают, меж губ зажимают и такие мелодии т.ювистывают — кровь как от огня закипает. Всем известно: если ника засвистела в листочек — значит, замуж захотела. Поглядел І уі а на дочку Токмолая и удивился. Давно ли бегала босоногая, и.юнастая и мокроносая. А сейчас откуда что взялось? Лицо бе-

* Тамга (мар.) — родовой знак.

лое, румяное, брови, как крылья галки, вразлет. Груди тугие, стан гибкий, а черные глаза косят на Тугейку завлекательно. И зовут девку Уляна.

Пошел Туга к Руну, посоветовался и, недолго думая, послали Палашку сватать. Свадьбу сыграли скромно — не до больших пи­ров было, и стал Туга заводить семью.

Лето проскочило незаметно оттого, что забот было полно: и семян надо достать, и посеять, и убрать. Да и не беспокоил никто: ни татары, ни русские на Юнгу не приходили. Казань знает, что с горной стороны нынче взять нечего. Москва прошлую вину чует. Даже с соседями никаких ссор. Ярандай в стычке с боярскими людьми убит, во главе рода теперь сын его Мырзанайка. Тоже мо­лод, тоже женился, и не до соседей. В общем, лето прошло в труд­ностях, но спокойно.

А после ильина дня приехал к Туге Магмет-Аминь. Сначала сказал, что в гости и поохотиться. Туга ему поверил. А Иван Рун понял приезд по-своему:

—     Помяни мое слово: Магметку князь Иван послал. Кто в та­кую даль охотиться ездит? У Касима рядом вся мещерская сторо­на в лесах, зверья-то поболе нашего.

—     Но Магмет мой друг. Я его стрелять учил, на охоту брал.

—     Поживем — увидим.

И как в воду глядел Иван. Сходил Магмет-Аминь пару раз на охоту, потом спросил Тугу:

—     В земле ковыряться не надоело? Раньше, я знаю, ты боль­но это дело не любил.

—     Что делать? Есть-пить надо.

—     Раньше ты, как птица, в Казань летал, в Москве жил, в Крым ездил. Не пил, не ел разве?

—     К чему ты это говоришь?

—     Слух идет: Алиханом в Казани недовольны. Может, эмиры нового хана хотят, а мы не знаем? Узнать бы.

—     Мне в Казани делать нечего. Поймают еще.

—     Как это — делать нечего? Скажи, что женился, молодой же­не наряды покупать надо, подарки

—     У меня денег нет.

—     Деньги я дам. Знакомые у тебя там остались?

—     Должны быть.

—     Съезди. Потом Руна в Касимов пошлешь. Я там ждать буду. И еще проведай: не думает ли Алихан на русские земли на­бегать? Об этом князь Иван велел просить.

Проводил Туга Магмет-Аминя, оседлал коня и поехал в Ка­зань. Поехал с опаской. На постой зашел к Даньяру. Когда Туга охранную сотню держал, Даньяр у него простым лучником был. А теперь заматерел, брюшко отрастил. Теперь Алихана охраняет.

Пошли на второй день по городу. Обошли чуть не все лавки, накупили подарков молодой жене Туги, нарядов. Даньяр гостю бархатную тюбетейку, шитую золотом, купил — в подарок. А ког­да шли домой, спросил:

—      Москве служить, я вижу, выгодно? Деньги в твоем кошель­ке бренчат немалые.

—      Я теперь никому не служу. А из Москвы убег тайно, вели­кий князь на меня гнев положил. Теперь я сам по себе.

—      Тогда к хану надо зайти, поклон отдать. Раз ты Ивану не служишь, хану служи. Земля твоя, ты и люди черемисские — Ка­зани подданные.

—      Зачем у Алихана зря время отнимать? Если бы война с Мо­сквой была — другое дело. А теперь я ему не нужен.

—      Как знать. Суртайша не раз про тебя спрашивала. Зайди,

—      Позовут — пойду. А так, боюсь.

Еще день прошел, а к вечеру — в доме Даньяра вестовой. При­казано Туге явиться к старой царице на поклон. Сейчас же!

Откровенно говоря, Туга пошел во дворец с большим страхом. (іуртайшу и раньше боялись больше хана, а теперь, говорят, она совсем умом тронулась. Прикажет голову снести — и ахнуть не ус­пеешь.

В покоях у Суртайши резко пахнет снадобьями. Сама полуле­жит на подушках, читает какие-то свитки. Судя по письму — ста­ринные. Туга встал перед него на колени, коснулся лбом ковра. Старуха поздоровалась с ним ласково, спросила:

—      Давно ли в Казани?

—      Три дня.

—      Почему не заходил?

—      Боялся.

—      Чего боялся?

Я Нурсалтан служил, Ивану служил...

Напрасно боялся. Ордынке и Ивану ты не по своей воле і іужил. Да если бы и по своей — беды нет. Ордынка тогда цари- цгй Казани была, снохой моей была, теперь она к другу нашему Мі іігли хану ушла. С Иваном тоже мы давно в мире и дружбе.