—      А если я не соглашусь?

—      Ты же умный мужик. Не для того я тебя из вонючего под­вала вытащил, чтобы снова туда бросить.

—      Ну что ж, паша, тудуном, так тудуном!

—      Слава аллаху. Я и не ожидал иного ответа...

В сумерки фрегат подошел к Кафской пристани. Город, который Василько когда-то видел в огнях, теперь был окутан серой вечерней пеленой. По небу плыли рваные тучи; они заслоняли серп молодого месяца, и над городом опускалась темень. Если месяц

выходил из-за туч, то на темно-синие морские волны раскатыва­лась золотистая дорожка.

Василько в сопровождении молодого турка-матроса сошел на берег. Город был сильно разрушен, и никто за прошедшие три го­да не начинал отстраивать его. Люди ютились в развалинах, либо отгородив себе комнатушку, либо приткнув к стене какой-нибудь навес, защищавший их от непогоды.

Вот и Сенат. Василько остановился около дома, вспомнил дни мятежа и поражения. Вознесла его судьба в ту пору высоко, но и бросила безжалостно в самый низ... Сейчас снова идет он к неве­домой жизни, много обещано ему, но разве знает человек, что ждет его впереди? Яркая мысль осветила голову — а вдруг Ольга здесь, он найдет ее и тогда... «Турка придушу и на корабль не вернусь»,— думает Василько, и тут же возникает вопрос: а куда идти? Может, взять жену на корабль и с ней вместе идти навстречу судьбе?

Ко двору, где когда-то жил Семен Чурилов, Василько подходил с тревогой в душе. Бешено колотилось сердце. Вот знакомые во­рота, вот и дом. Проломлена черепичная крыша, местами замело ее пылью, и уже поросли эти места молодой зеленой травкой. Ва­силько толкнул створку ворот, она распахнулась, и двор, зарос­ший полынью и репейником, предстал перед ним в ярком свете открывшегося месяца. Через двор, вглубь за сараи, протоптана тропочка, Сокол, хотел пойти по ней, но раздумал: ее, наверно, протоптали случайные люди, сокращая свой путь с улицы на ули­цу. Тишина на дворе тяжелым камнем легла на грудь атамана. Он присел около тропки на камень, обхватил голову руками и за­мер надолго: надежда на встречу с желанными ему людьми ушла безвозвратно.

Турок во двор не вошел, он стоял на улице около ворот. Потом тихо подошел, тронул за плечо.

—     Рядом живут люди — спроси.

Василько тяжело поднялся, медленно вышел со двора. Подо­шла женщина из соседнего дома, которая приняла Василько за богато одетого турка со слугой. Она оказалась татаркой, но хоро­шо умела говорить по-турецки. Женщина рассказала, что живет тут давно, хотя хозяев этого дома не застала. Ходили слухи, что тут жила семья русского купца; одни говорили, что вся она погиб­ла во время обстрела города турками. Другие говорили, что это неправда: купец будто бы увез всю семью в Сурож.

—     Думаю,— сказала татарка,— что они погибли. Сурож неда­леко, если бы они были там — приехали бы поглядеть на свой дом. А здесь никто не бывал.

Василько поблагодарил женщину и дал ей золотую монету. Женщина пошла было к своему дому, но потом вернулась, догнала незнакомцев и сказала:

—      Эй, правоверные... Может быть, вам что-нибудь скажет ста­рик. Он с весны живет за сараем в лачуге. Хотя и слепой, но знает много.

—      Слепой? — воскликнул Василько.— А ну пойдем,— и он поч­ти силой потащил женщину во двор. Она подвела его к лачуге, кивнула головой. Василько постучал в рассохшуюся дверь лачуги и услышал до боли знакомый голос:

—      Кто там? Входи с богом.

Василько распахнул дверь, вихрем ворвался в лачужку, схва­тил легкое тело старика, поднял его с лежанки, сжал в своих объятиях.

—      Родимый мой! Дед! Здравствуй!

—      Атаман? Уж не сон ли это? Вася, ты?

—      Я, дед Славко, я... Вернулся... вот...

Славко дрожащими руками ощупал лицо Сокола, огладил пле­чи, руки, повторяя:

—      Недаром я тут... недаром... недаром...

—      Пойдем во двор! Рассказывай,— Василько подхватил деда на свои могучие руки, как ребенка, и понес из лачуги.

Посадил на скрипучие ступеньки крыльца и спросил поче­му-то:

—      Гусельцы не потерял? Играешь?

—      Тут они, со мной. Без них какой я жилец. На рынок выхожу, играю. Подают — кормлюсь.

—      Почему ватагу бросил?

—      Не бросил. Видит бог — не бросил. По указу Ивашки сюда притопал. И недаром. Велено мне тут тебя встречать. И неда­ром,— старик привычным жестом утер воспаленные глаза.

—      Как встречать? Откуда знал, что я жив и приду сюда?

—      А куда тебе больше прийти? Этого дома тебе сердце не поз­волит миновать. А о том, что ты жив, мы еще зимой узнали.

—      Как?

—      Появился в ватаге человек. Говорит, у турков в плену был. Говорит, убег. А к той поре ватажники вроде песни сложили про нашу жизнь у Черного камня. Он прослушал и сказал: «Я-де это­го Ваську Сокола видел, он служит туркам, ходит вольно, живет сытно». Ивашка, грешным делом, все у него про тебя повыпытал, а потом, посоветовавшись со мной, сказал: «Не тот человек ата­ман, чтобы туркам верой служить. Ежели ходит он вольно — все равно сбежит. А коль сбежит—Кафы и подворья чуриловского ему не миновать. Сердце его приведет». И послал меня Ивашка сюда.

Славко помолчал малость, потом добавил:

—      И отдохнуть нам друг от дружки надобно. В спорах вели­ких мы с ним живем.

—      Слава богу,— радостно сказал Василько.— Ивашка жив?

—     Жив. И ватажники живы. На донском берегу ютятся.

—     О вольном городе думают?

— Куда там! Ищо кафинские синяки не зажили, да и с ордын­цами то и дело дерутся. Не до города.

—     Как Микешка?

—     Отделился от нас. Стан свой ниже по Дону разбросил, гра­бежом, сукин сын, промышляет. Из-за него у нас с Ивашкой не­лады пошли.

—     Чем люди живут?

—     Рыбу ловят, землю пашут, отары овечьи завели. От Ахмато­вых татар отбиваются. Сброя кафинская зело пригодилась. Тебя ждут.

—     Я-то зачем надобен?

—     Хоть и живут люди вольно, одначе войны не миновать. Ва­тажек расплодилось, как грибов по осени, а однодушия нет. Если Ахмат настоящую рать пошлет —снова в кандалы закуют, видит бог. А ежели ты приедешь, даже Микеня, на что уж заноза не­стерпимая, и тот не прочь под твою руку встать.

—     Чем я им так по сердцу пришелся?

—     Они ведь при тебе впервые волюшкой дыхнули — светлой памятью тех времен живут. А ты этой памяти огонек.

—     Ну... а о Чуриловых не проведал?

• — Видит бог, не знаю ничего,— ответил Славко и замолчал. Он в те дни был против того, чтобы Василько связывал свою судь­бу с купеческой дочкой.— Ты мне лучше вот что скажи: тайно сю­да прибыл али как? И к ватаге думаешь ли пробиваться?

—     Забирай, дед, гусли и пойдем. Пришел я сюда на корабле явно и поплывем с тобой на Дон — ватагу будем искать.

—     Стало быть, ты и вправду туркам служишь? — спросил ста­рик, когда они шли по городу к пристани.

—     Служу.

—     Корапь ихний?

—     Да, турецкий. Они хотят помочь ватаге Ахмата воевать.

—     За что это к нам такая от турков милость?

—     Нашими руками жар хотят загрести,— на ухо деду ответил Василько.

—     И ты им сподручным будешь?

—     Поживем, дед, увидим.

Через три дня фрегат поднял паруса. Авилляр принял гусляра без слова. Он уже и раньше знал о нем. Если старик про атамана песни поет — такой человек нужен. Авилляр знает: песня в бой мо­жет вести лучше любого сераскира .

Глава шестая

ДЕЛА СТАМБУЛЬСКИЕ

...Потому что изменчива судьба наша: нынче хан, завтра беглец; нынче богат, завтра нищий; нынче много друзей, завтра все враги. Я боюсь своих, не только чужих...

Из письма хана Золотой Орды Тимура-Кутлуба

СНОВА В ВАТАГЕ

рошло еще три дня, и фрегат пришел в Азов. Авилляр решил еще раз испытать атамана. Позвал Василько, сказал:

—      Здесь у меня дел много: корабль выгру­жать буду, крепость поглядеть надо, рабов при­вез— надо заставить стены чинить. Ты со своим стариком можешь гулять целую неделю. В суб­боту возвращайся.

—      А если я не вернусь? Сбегу если?

—      Вот дурак! Ты у меня три года вольный ходил, на корабле я тебя в трюм загонял разве? Зачем тебе бежать?

Говорил так паша и хитрил. Сам думал: если вернется атаман — верным слугой султана будет. А убежит — все равно поймают. Хоть и жалко— голову придется срубить.

Дед Славко с атаманом сошли с корабля. Авилляр сунул в руку атаману кисет с деньгами, сказал:

—      Погуляй, новую одежду купи. Турецкие наряды пора снимать.

Вечером в каюте Авилляра появился человек. Недаром турок услал с корабля атамана. Уви­дел бы он Ионашу — задушил бы.

А Ионаша стал ныне важным человеком. Кем он был у Менгли хана? Мелким подручным. Кого надо выследить, кого надо убрать. Теперь, когда Ионаша перешел на службу к Авилляру, большие дела поручают ему. Под его рукой полторы сотни таких же со­глядатаев, каким он был сам когда-то. Везде его люди: и в Кафе, и в Азове, и в Бахчисарае. Сам он по совету паши живет в вата­ге, держит лавку, часто ездит вроде за товарами, а на самом деле сует Ионаша свой нос во всякую дырку. И в ватаге у него согля­датаи, и в Сарай-Берке, и в Казани, и даже в Москве. Велик про­стор, где есть у Ионаши глаза и уши, научился он разбираться в хитрых замыслах своих хозяев, чует, что и когда им нужно узнать.

Ионаша сразу понял: султану Баязету и снится и видится поло­жить лапу на русские земли. Особенно беспокоится об этом Авил- ляр — султан поручил эту сторону его заботам. Авилляр знает: звезда Золотой Орды идет к закату, того и гляди лакомый ку­сок — Русь из его рук упадет. Если султан не перехватит этот ку­сок на лету — пиши пропало. А перехватить можно. И Авилляр за эти три-четыре года сделал для этого немало. А Ионаша ему по­могал. Задумано было хорошо: если Ахматова орда растает—дви­нет с юга к русским границам свое войско Менгли-Гирей, по­слушный султану человек. С востока зажмут русских ногайцы. Они тоже Стамбулу послушны. Рядом с Москвой Казанское ханство. Там сидит Алихан, дважды подданный: и Крыму, и через него Стамбулу. На западе живет круль Хазиэмир. Этому выгоду посу­ли— пойдет хоть на черта. Со всех сторон обложена Русь. И на вольницу степную, придонскую большие надежды возлагает Авил­ляр. Ионаша это знает, не зря живет в самом сердце вольницы. Придумано собрать эту вольницу в один кулак, дать этим разбой­никам оружие, бросить на Ахмата, ускорить его падение. И тогда не данницей можно сделать русскую землю, а частью Османской империи вместе с Крымом, Астраханью и Казанью.

В последние месяцы Ионаша и его соглядатаи метались из кон­ца в конец своих поднадзорных земель: всюду дела пошли по- другому, не так было задумано. И вот сегодня примчался бывший кашевар в Азов к своему хозяину с вестями не совсем утешными.

—      Ну, говори,— сказал Авилляр, разглядывая Ионашу, исху­далого, обветренного.

—      Я писал тебе, паша, если помнишь, еще в прошлом году, что хан Ахмат решил наказать строптивого Ивана и послал в Москву войско.

—      Помню. Ну и наказал?

—      Не удалось сие хану. Дошел он до городка Алексина, раз­грабил его, а далее идти побоялся. Да и не мудрено — выставил князь Иван сто восемьдесят тысяч воинов, и хан, поджав хвост, убрался восвояси. Ныне снова готовит хан посольство на Москву, но еще неуважительнее будет говорить Московит с послами, по­скольку теперь он воинов может выставить вдвое больше. Ахмату дерзости подданных сносить непривычно, он непременно захочет наказать ослушника, и будет война.

—     На Казанский юрт твои люди ходили? — мрачно спросил Авилляр.

—     Оттуда плохие вести, великий паша. Алихан казанский не­умен, горяч и труслив. Знать татарскую против себя настроил; го­лову сечет правым и виноватым, а старая царица Суртайша совсем из ума выжила. Не приведи аллах, если их обоих с трона столк­нут! Уйдет тогда Казань на сторону Москвы.

—     Почему уйдет?

—     Ведомо ли тебе, что у Ивана Московита живут сыновья Иб­рагима— законные наследники престола?

—     Магмет-Аминь?

—     Да, премудрый паша. И еще Абдыл-Латиф.

—     Они дети Нурсалтан, а она, я думаю, хану Менгли послуш­на. У детей скорее к Крыму будет душа лежать.

—     Не думаю. Нурсалтан царя Московского братом зовет, хан Менгли тоже с Иваном в дружбе.

—     А ногайцы? — уже совсем мрачно спросил паша.

—     У ногайцев такая междуособица идет, что им свои земли без наших воинов, коли что случится, не защитить. Польский круль тоже идти на Московское княжество опасается. Растет оно и под­нимается, как на дрожжах тесто.

Отпустил паша Ионашу, велел пока подождать и стал думать. Две ночи думал, ничего не мог придумать. За такие скверные дела султан голову снесет, пожалуй. То, что везде свои соглядатаи есть, это хорошо, но они только смотрят на дела, а вмешиваться в них не могут, изменять не могут. И выходит, что Авилляру самому на­до во            многих местах побывать, и в первую очередь в Сарай-Берке, в Москве, в Казани, в Астрахани. Надо дела этих городов наощупь проверить, надо их в нужное султану русло направить. А время идет! И решил Авилляр немедля ехать в Сарай-Берке, от­туда с посольством Ахмата — в Москву, а из Москвы — в Казань. Позвал Ионашу, велел ему снова ехать в ватагу.

—     Скажи всем, чтобы атамана встретили.

—     Скажу. Только мне оттуда убираться        придется,   великий па­

ша. Сокол никогда не простит мне.

—     Поживи пока в Азове.

...Желание вырваться в степь, на волю было велико. Василько пересчитал деньги, данные Авилляром, их хватит, чтобы купить двух коней. А там...

Но чем больше он ходил по берегу, тем больше убеждался, что думать о воле еще рано. Куда ни кинь взгляд, в какую сторону ни погляди — всюду недруги, везде опасность. Даже в ватаге сейчас его не могут спрятать. Василько понимал, что и там паша понаты­кал своих людей: недаром же, сидя в своем серале, он все о вата­ге знал.