—      Вот как? Что еще о них знаешь?

—      У меня человек надежный есть. Все о них знает.

—      Позови.

Через день привели к Авилляру Ионашу. Рассказал бывший кашевар об атамане Соколе, о ватаге. И понял Авилляр: эти люди очень могут султану в свое время пригодиться...

Вспомнил все это Хюнкар, забеспокоился. Как бы новый сул­тан его из зала Высокой порты не выгнал, как бы Авилляра на его место не посадил.

Потом выяснил: опасения его напрасны были. Баязет прямо великому визирю сказал, что Авилляру другие дела предназначе­ны. Он Крым знает, Орду знает, Русь знает, он по-прежнему в те места ходить будет, потому как северные дела сейчас важнее всех иных дел. Султан прямо при визире позвал к себе Авилляра и спросил:

—     Когда моя эскадра Крым покоряла, я тебе повелел русского разбойника выкупить. Он жив еще?

—     Жив, великий падишах.

—     А его ватага не разбежалась?

—     На Дону сейчас. Еще более выросла.

—     Приведи его завтра ко мне. А сейчас давай про русские дела поговорим...

И вот сидит Василько в султанском дворце — великого приема ждет. От нечего делать вспоминает свою жизнь в плену, размыш­ляем, зачем он могучему падишаху понадобился.

...Сколько прошло с тех пор лет, Васильку трудно счесть. Шли годы в страданиях, в горе и тоске по родной земле, по близким сердцу людям. Помнится Кафа в дыму, в крови, в гаме и криках. Помнится — пошел он проститься с Ольгой, встретил Ионашу. Не опасаясь взял из его рук бумажку... и затем провал в памяти, как долгая, беспросветная ночь.

А потом долгая и мучительная болезнь. Ломило голову, часто лишался памяти, по двое-трое суток был в бреду. Не успел как следует оклематься, поволокли его в богатые покои, бросили на огромный ковер у трона. Василько догадался: перед ним хан Менг- ли-Гирей.

—     Это ты, Сокол? — спросил его через толмача хан. Василько кивнул.— Ответь мне, это твоя ватага на кафинцев страх наво­дила? Это ты в Кафе калабаллык поднял?

—     Да, это так,— ответил Василько.

—     А знаешь ли, как ты попал ко мне?

Василько покачал головой.

—     Я купил тебя у одного грека...

—     У Ионаши?

—     Ты угадал, Сокол. И клятвенно уверил меня тот Ионаша (он ведь в твоей ватаге долго был), что все богатство, добытое в разбоях, ты скрыл в земле. Укажи мне это место, и я подарю тебе свободу, дам половину драгоценностей и провожу на родину. Не говори мне нет — все равно ты погибнешь в цепях, и клад твой попусту пропадет.

—      Богом тебе клянусь, великий хан,— не было клада. Ватага жила скудно, грабить я не позволял.

—      Вы посмотрите на него,— хан захохотал,— он пришел раз­веселить меня! Не было под небом разбойников, которые бы не грабили.

—      Мы разбойниками не были.

—      Не рассказывай сказки. У меня для этого старухи есть,— хан насупился, сердито приказал:—Уведите его, пусть подумает.

Стали после того лечить Василька, хорошо кормить, выводить гулять в сад или на вершины скал, что нависли над ханским двор­цом. Василько знал: это дразнят его свободой.

Потом через несколько месяцев привели его к хану снова.

—      Эх, великий! Неужели не понял ты — одурачил тебя каше­вар. За свободу, которую ты мне сулишь, я бы все богатства зем­ли отдал, если б они у меня были, не только клад...

Рассвирепел Менгли-Гирей. Исхлестал Сокола нагайкой. Что было дальше — Василько помнит плохо. Снова провалился во мглу беспамятства...

...Очнулся уже на корабле, в трюме. Ползал от одного пленного к другому, узнавал, куда везут. Сказали пленники: туркове Кафу взяли, фрягов всех перерезали, город сожгли, а хана Менгли за­полонили тоже и увезли в Стамбул. И этот корабль идет туда же.

В Стамбуле сырые, душные подвалы, и снова головная боль с провалами в памяти, с бредом и припадками...

...Долго пролежал он в сыром подвале. Других покупали, заби­рали, уводили. Его не брали — больной. Обессилел совсем, гото­вился к смерти. Однажды, когда ему стало совсем плохо, в полу­сне, в полубреду показалось Соколу, что в подвал заходил Иона- ша. Очнувшись, подумал: зачем ему здесь быть?

Но на следующее утро пришли какие-то люди, сняли с него цепи, вынесли на свет божий. Положили в двуколку на солому, по­везли за город. Долго ехали мимо садов и виноградников, остано­вились около богатого дома на берегу реки.

В доме положили его на лежанку в сухой солнечной комнатуш­ке, турок указал на стол, где стояли фрукты, виноград, свежий сыр, хлеб, и ушел. Василько с жадностью начал есть хлеб, сыр, запивал все это розовой сладкой водой. Потом лег на спину и стал думать: к чему такая перемена? «Господи, опять о кладе будут выпытывать». Как уснул — не заметил.

Проснулся от легкого толчка в бок. Открыл глаза—-перед ним богатый турок. Высокий, поджарый, голова седая. Феска заткана золотом, халат малинового шелка. Василько хотел сесть, но турок легко толкнул его в грудь: лежи, мол.

тШШШ ШМШЖі

S««:

^,'^/// ,ч"Д

ЪтжМк

—      Говорить можешь?—спросил вдруг турок. Спросил по-рус­ски. Василько от неожиданности и оттого, что давно не слышал родной речи, сел на лежанку.

—      Глаза широкие не делай. Давай поговорим,— и подвинул та­бурет ближе к лежанке.— В родные места хочешь?

—      Зачем? Все одно не жилец я, хоть где. Дорогу дальнюю не вынесу.

—      У нас есть время. Лечиться будем, отдыхать будем. Сог­ласен?

—      На то твоя воля... Куда ехать?

—      Посылает меня султан на Дон. Дорогу я знаю плохо. Ты поедешь.

—      Поверь, господин, в тех местах ни разу не был.

—      А твои дружки разве не туда ушли?

—      Туда. Но их, 'может, в живых нет.

—      Живы. По степи, правда, разбрелись, но живы.

—      Зачем тебе те людишки надобны?

—      Земля, на которой они растворились,— ничья. Надо, чтобы у нее хозяин был...

Василько понимающе кивнул головой.

—      Будешь жить у меня, будешь ходить вольно. Со мной раз­говаривать будешь. А то я ваш язык совсем забывать стал. Когда на Дон попадем, разыщем твоих людей, соберем в один кулак, ты снова их водить будешь. Куда я укажу...

—      А вдруг они не захотят? Теперь они воли отведали.

—      А я волю отымать не буду.

—      Кто ты, хозяин? — спросил Василько.

—      Зовут меня Авилляр-паша. Я великого султана Баязета со­ветник.

И началась новая жизнь в имении Авилляра. Кормили пленни­ка хорошо, чуть не каждый день приходил лекарь. За месяц под­нялся Василько на ноги. Поставил его паша старшим надсмотр­щиком над рабами, которые копались в саду и на виноградниках, дал полную волю.

Умен паша Авилляр. Цепи снял, но приковал его к себе покреп­че, чем цепями. И то надо понять: убежать можно, но есть ли смысл? Поймают — по турецкому закону верная смерть. Если, даст бог, не поймают, куда податься? Чтобы доехать до Кафы, разы­скать там Ольгу, надо проникнуть на корабль. А это дело немыс­лимое. Да и жива ли она? Можно, правда, обойти море через бол­гарские и романские земли и попасть в родные украинские места. Но к кому? К князю Соколецкому в ярмо?

И выходит, что самый резон ждать того времени, когда Авил­ляр позовет на Дон. Там найдет он ватажников, а дальше будет видно. Можно Авилляру и спину показать.

Так прошел год. Потом прошел второй. Стал Василько забывать ватагу, родные места. Одеваться стал по-турецки, по-ихнему научился говорить. И только Ольга не выходила из сердца ни на миг. Видя его тоску, Авилляр говорил:

—     Женись на турчанке, дурак. Смотри, как на тебя наши дев­ки заглядываются. Они и забыли, что ты когда-то рабом был. Ты видишь: я тебя рабом тоже не зову, атаманом зову. Денег тебе дам. Веру нашу прими —чем она твоей хуже?

Когда Василько признался, что в Кафе у него осталась жена, перестал хозяин приставать.

И только через три года на четвертый пришла, наконец, долго­жданная пора. Заявился Авилляр, сказал: «Собирайся, поедем. Я Азов-крепость буду возводить, тебя на Дон провожу. Там ата­мана Сокола давно ждут».

И думает Василько: снова, наверное, эти же речи пойдут.

Волнуясь, не заметил, как поставили его перед султаном. Как учил Авилляр — упал Василько на колени.

—     Встань, атаман,— ласково произнес Баязет,— ты теперь не раб. Паша тебя не обижает ли?

—     Паша добр.

—     Домой на Русь хочешь?

—     Хочу.

—     Но сперва надо на Дон сходить.

—     Согласен. Паша говорил: крепость надо строить.

•— Нет. Это забота не твоя. Ты над своей ватагой снова стань, собери под свою руку всех людей на Дону, могучим сделайся. Го­ворят, ты князей не любишь?

—     А за что их любить?

—     Верно. Не за что. На князя Ивана войной пойдешь?

—     Чего ради?

—     Земля русская сейчас под пятой Орды лежит. Ни ханы, ни шязь порядка той земле дать не могут. Я хочу ее к державе своей присоединить. Поможешь?

—     Много ли я один смогу? А ватага не захочет, может быть.

—     Тебе они верят, я знаю. Покорим мы Русь — поставлю тебя князем. Любой город выбирай. Если ума хватит, на Москве ся­дешь. Говорят, у тебя в Крыму невеста осталась?

—     Жена.

—     Тем лучше. Возьмешь ее в Москву, богатым станешь, знат­ным. Моим верным слугой будешь.

—     Прости, великий, за себя могу ответить. Если нужен — бери. Посылай, куда надо. А там будет видно.

—     Хороший, умный ответ. Иди, пашу Авилляра слушайся. Мои слова помни.

Свистит в парусах ветер.

Фрегат несется по волнам, зарывается носом в темно-зеленую морскую воду. Потом выныривает на гребень, поднимая тучу брызг. Палуба покрывается водой на минуту, но тут же сохнет под паля­щими лучами солнца. Из трюма воняет тухлой рыбой, человече­ским потом и прелой соломой. Там вповалку, тесно прижавшись друг к другу, лежат рабы.

Василько стоит на носу, держится за дубовые поручни. Теперь его не узнать. Виски, как инеем, посеребрила седина, от постоян­ных загаров лицо стало смуглым, кожа обветрилась. Высокая ту­рецкая феска с кистью и палевый, в оранжевую полоску, кафтан с широким голубым поясом из шелка сделали его похожим на тур­ка. Он подставляет лицо упругому ветру и жадно глядит вперед.

Вдали, на горизонте, маячит сиреневыми хребтами гор земля. Василько знает: это Крым. И воспоминания, тяжелые, как морские волны, вздымаются в памяти, бьют в сердце, как в раскаленный окаменевший берег...

Свистит в парусах ветер. И идет фрегат вдоль крымских бере­гов. Не заметил Василько, как сзади его оказался паша.

—      О чем думаешь, атаман? — Василько очнулся, вздрогнул.— Хорошо идем!

—      Хорошо. Ветер попутный,— согласился Василько.

—      К вечеру в Кафе будем. Три дня стоять будем.

—      Мне бы в город сходить надо. Отпустишь, господин?

—      Зачем?

—      Сам знаешь.

—      Жену поискать хочешь? Иди. Возьми матроса и сходи.

— Не веришь?

— Верю. Но тебя в Кафе один раз по голове стукнули. Пропа­дешь — ищи тебя.

Свистит в парусах ветер. Стоят на палубе двое, молчат.

—      Я вот о чем хочу спросить тебя, хозяин,— прервал молчание Василько.— Три года ты сулил мне большое дело, теперь султан говорил со мной ласково.

—      Это разве плохо?

—      Не плохо, но мало. Одно мне ведомо: надо воевать. Но с кем и как, когда? А разве я могу приступить к сему делу, ежели ты меня в неведении держишь?

—      Пойдем в тень сядем,— Авилляр перешел на корму, усадил Василька на рундучок супротив себя, надвинул феску на лоб и начал говорить медленно.— Ты видел когда-нибудь табун лошадей на лугах? Что думает вожак про степь? Он думает: степь велика, травы в ней много, сколько ни топчи, все равно вырастет. Так ду­мали ханы про вашу землю двести лет. И никто не заметил, что поднялась Москва и скоро ханам будет силой грозить. Князь Иван собрал под свое крыло много городов и все чаще говорит послам ханским дерзкие слова. А хан Ахмат, как факел, вспыхнет и пошлет на Ивана своих всадников. К этому времени тебе надо собрать в степи всех ватажников. А там теперь их много — кишит степь пришлыми людьми. Когда будет у тебя войско, я дам ору­жие, будешь ты могущественным и верным сераскиром султана, будешь ходить в золоте, есть на серебре.

—      А супротив кого ты пошлешь это войско?

—      Против хана Ахмата. Когда он уйдет воевать Москву, ты на его Сарай-Берке налетишь, все, что ордынские ханы за много лет награбили, отнимешь, столицу его подомнешь под себя. По­том землю эту султану подаришь.

—      А если Ахмат вернется?

—      Он вернется бессильный. Иван половину крови у него выпу­стит. Если не хватит твоей силы, Менгли хан поможет. Он с Ива­ном сейчас в дружбе живет.

—      Хорошо, господин. Повоюю я тебе Ахмата. Потом куда?

—      Там будет видно.

—      Прости, паша мудрый и милостливый, но ведь после Ахма­та ты меня Москву воевать пошлешь.

—      На то воля аллаха и султана.

—      Но я и мои ватажники в аллаха не веруют, а русская зем­ля им родная.

—      А скажи мне, атаман, от кого ты убежал когда-то?

—      От князя.

—      А ватажники? Они ведь тоже от князей бежали. И ты ду­маешь, им князь Иван мил и дорог?

—      А отчина, мать-земля родная?

—      Если ты на земле раб, она тебе мачеха. А если султан тебя высоким именем пожалует, землю, как князю, даст, гарем подарит, ах какие гурии рая будут в нем! А воинам твоим волю даст, толь­ко пусть служат султану верно. Понял, какое дело тебе предстоит? Сделает султан всемилостивейший тебя своим тудуном в каком- нибудь городе. Плохо ли?