Возняк ждал продолжения, не говоря ни слова. Он вел следствие, и перед ним был свидетель, который, вне всякого сомнения, говорил правду, причем охотно.
Опыт целых поколений следователей доказывал, что никогда нельзя предсказать, какая незначительная на первый взгляд мелочь, какая глупая фитюлька окажется бесценной для следствия. Марленка изо всех сил старалась упорядочить свои впечатления из детства и ранней юности, потому что этот Анджей ей вообще-то очень и очень нравился…
— Я пару раз наткнулась на дядюшку с его обожательницами… за все эти годы на пальцах сосчитать можно. Но каждый раз — одно и то же. Они все были молодые и красивые и так на него таращились… словно на божество какое. Такие они все были ревностные и усердные, просто сияли. Всё готовы были для него сделать, всем пожертвовать! А он милый, вежливый, почти нежный, но видно было, что он совсем не хочет, чтобы они для него чем-либо жертвовали. Знаете, у меня такое впечатление в памяти осталось, потому что всегда ситуация была одинаковая. Ни одной из этих дам я бы в лицо не узнала, а вот что-то такое… из области человеческих отношений… в памяти зацепилось. В детстве человек не отдает себе отчета в таких вещах. Я тогда все замечала, но только сейчас нашла слова, чтобы это описать. Вы мне помогли осознать происходившее. И мне оно совсем не понравилось.
— Почему?
— Не знаю. Мне нужно над этим подумать. Что-то там было не так. В общих чертах мне кажется… как бы это выразить…
Оба помолчали, пытаясь распутать психологические узлы. Возняк в задумчивости слопал даже белые зернышки совершенно незрелой груши. Жуткая кислятина помогла ему опомниться от размышлений над тайнами человеческих душ.
— Минутку. А чем он, собственно, занимался, этот ваш дядюшка? Где работал?
Марленка даже не пыталась скрыть растерянности.
— Понятия не имею. Ну надо же! Даже в семье я ничего на этот счет не слышала. Подождите, дайте подумать… Он вроде как был на пенсии.
— На какой пенсии?
— По здоровью. На инвалидности. Так мне кажется.
— А что с ним такое было?
Почти каждый вопрос вызывал у Марленки недоумение и растерянность. Только сейчас она сообразила, как мало она знала о человеке, который всю жизнь появлялся в ее семье. Собственно говоря, более или менее хорошо его знала только та самая тетка, что уже давно умерла, а всех остальных дядюшка держал на непонятно большом расстоянии.
— Ничего с ним не было, — энергично ответила Марленка. — Если он и был чем-то болен, так разве что на голову, потому что во всем остальном он был сильный и здоровый до омерзения. Он все время что-нибудь делал, что-то устраивал, чинил… О, я догадалась. Невроз у него был! Он ни минуты не мог усидеть спокойно, ему надо было все время чем-то заниматься. Я его не любила.
— Почему?
— Потому что он вечно все критиковал, упрекал, бранил, доброго слова из себя не выдавил. Обычной искренней похвалой он бы просто подавился. И еще он постоянно был надут смертельной серьезностью, ведь недаром говорят, что серьезность — щит дураков… Может, у него просто не было чувства юмора. Меня это очень угнетало. Я прекрасно помню: как только он оказывался поблизости, в воздухе повисала какая-то тяжесть. Я так это воспринимала и почти что начинала бояться. Поэтому я с ним контактировала как; можно меньше, делала все, что угодно, чтобы удрать куда-нибудь подальше. Хотя надо отдать ему должное, он знал и умел множество разных вещей! Но всегда все лучше других, никто не имел права знать больше, последнее слово должно было оставаться за ним. А если он чего-нибудь вообще не знал и не мог узнать, тема мгновенно переставала существовать, становилась не важной, неприличной, и только хам мог вести разговоры о чем-либо подобном. Или чем-то таким заниматься.
Возняк вдруг понял, что в своей погоне за убийцей он попутно открыл мотив убийства. Гениально! Конечно! Этот великолепный скелет, безупречный череп, безукоризненные зубы… Покойник оказался более совершенным, чем убийца, мерзавец не мог этого вынести и должен был сжить конкурента со света!
Ах, добраться бы до него поскорее…
— Все, я поняла! — воскликнула вдруг Марленка. — Садизм!
Возняк чуть не сломал себе зуб о сливовую косточку.
— Что садизм?
— Эти красивые дурочки. Он себя с ними вел, как садист. Так с ними нежничал… этакое благожелательное божество. Он хотел, чтобы женщины в него влюбились. Ему не приходилось долго стараться. Они уже питали колоссальные надежды, до дрожи, каждая думала, что она одна-единственная в мире, и ждала продолжения, а тут — фигушки. А он над ними психологически измывался: ведь одурманенная идиотка кидалась ему в объятия, а он — как истукан, с каменным лицом стряхивает их с себя и никакого будущего. Слово даю, что один раз я такой момент видела! Она должна его обожать, но без взаимности — он так пожелал. По-моему, это садизм и жестокость, я тогда над этим не задумывалась, но просто чутьем поняла его характер. Как животные понимают. И не любила дядюшку, не задумываясь.
Возняк определенно почувствовал, что этот злодей ему страшно не нравится, и искать его комиссар будет с удвоенным старанием. Пусть только наконец установят личность жертвы!
Он решил сделать фоторобот черноволосой валькирии, потому что найти ее фото не было никакой возможности, а такая назойливая баба об этом самом Бартоше должна знать больше остальных. Марленка охотно выразила согласие, она отлично помнила эффектную обожательницу дядюшки — как цветущую в прошлом, так и постаревшую и апатичную. К тому же в распоряжении Возняка была еще и Эва Гурская, заинтересованная темой.
Наконец собеседники перешли к десерту и с жаром переключились на разговоры о собаках. И сразу им стало намного приятнее…
Превратив квартиру в склад макулатуры, Баська нашла своеобразный документ. К копии завещания двоюродного дедушки был приколот листочек, адресованный лично ей, из которого следовало, что в случае, если тетя Рыся покинет сию негостеприимную юдоль слишком рано, то имущество, отписанное ей в завещании, должно перейти к ее сыну, Анзельму. Двоюродный дедушка рассчитывал, что Баська проследит, чтобы это распоряжение было выполнено.
Баська пришла в ярость.
— Чертова холера, везде битая и драная, — рычала она сквозь стиснутые зубы. — Сыночек сучий, Зельмусь паршивый, было такое чмо, как же, помню! Красотой уродился в матушку, мерзость такая… Да хрен я вам прослежу, меня же удар хватит! Может, мне его еще разыскивать, а?!
Она стукнула кулаком по столу, на столе подпрыгнула, упала и разбилась на полу рюмка, с комода слетела куча бумаг. Металлическую пепельницу, которая начинала свою карьеру завинчивающейся крышкой от какой-то банки, Баська попыталась выкинуть в окно, но пепельница отрикошетила от рамы и вернулась, сея вокруг окурки. Немножко пепла просыпалось Баське в туфли.
— И какое еще, к чертям собачьим, имущество для этого косоглазого мерзавца, еще чего!..
Я придвинула поближе свой стакан чая, до моих туфель пепел не долетел, поэтому я сидела спокойно.
Патрик принялся подбирать макулатуру с пола.
— Может, она еще жива, — утешил он, — и паршивец тебе не понадобится…
— Да что там жива, какое там жива, она что, Кощей Бессмертный?! Ей сто лет!!!
— Всего-то девяносто шесть.
— Откуда ты знаешь?!
— Да где-то здесь, в этих бумагах, мне попалась на глаза ее дата рождения…
Баська издала душераздирающий стон и попыталась стукнуться обо что-нибудь головой, но ничего подходящего рядом не оказалось: к комоду она сидела боком, а стол был далеко. Тоже заваленный бумагами, поэтому не очень-то твердый.
Из сведений, выуженных из завалов документов, частных писем и официальных ответов, а также тысячи заметок, записок, отдельных страничек и листочков, даже каракулей на полях газет я поняла, что семейные сложности превзошли всяческое вероятие. Отец Баськи умер позже двоюродного дедушки, мать — вскоре после него, Баська уже была совершеннолетней, а в целом у меня выходило нечто странное, потому что по документам отцов получалось двое.
Двоюродного дедушку Баська видела пару раз в жизни, притом исключительно в очень раннем детстве.
Завещание обошло среднее поколение и делало самую младшую девочку в семье главной наследницей странно разбросанного по миру состояния предков. Родного сына двоюродного дедушки наследства лишили, он об этом знал и при жизни устраивал всем постоянный ад на земле, однако, к счастью, он умер. Точнее говоря, разбился на автомобиле, которым он управлял, будучи пьян в стельку. Он был такой симпатичный, что вся семья испытала при этом райское облегчение.
Дело явно было решено еще в Баськином детстве, без ее ведома и интереса к вопросу, потому что тогда она была главным образом занята побегами из дома. Но тут на свет божий вылезла еще одна закавыка.
Если судить по косвенным данным и намекам, это было не единственное завещание, существовало еще какое-то, более важное, составленное прадедушкой по прямой линии. Возможно, даже прапрадедушкой.
Прапрадедушку Баська не знала вообще, тем не менее она должна была стать и его наследницей. Два отца, два завещания, сущее безумие, от этого можно было растерять последние мозги. Россыпь самых разных дат усугубляла неразбериху.
Пункты завещания двоюродного дедушки, касающиеся тети Рыси, какой-то Марцелины, какого-то Антося и еще нескольких человек, правовой силы не имели и оставались на совести благородного душеприказчика, Или благородных наследников. Фамилия душеприказчика как-то нигде не фигурировала, зато нашлось упоминание о таинственном условии, которое должно быть соблюдено, чтобы наследница могла получить свое наследство. При этом было совершенно непонятно, к какому из завещаний это условие относилось.
По поводу условия Баська заскрипела зубами и снова яростно рыкнула.
— Знаю я, какое это условие! Уверена, что знаю! Это же сифилис с малярией, желтой лихорадкой и черной оспой! Я когда-то подслушала… Да у меня язык не повернется повторить!
— Ты по условию должна всем этим заболеть? — саркастически поинтересовалась я. — Предки у тебя были те еще, но чтобы до такой степени…
— Тут только копии, — заметил Патрик. — Или даже просто черновики, потому что не подписанные, оригиналы наверняка у душеприказчика. Но есть и интересные конкретные факты.
— Да от твоих конкретных фактов мне разве что фига с маком будет!
Действительно, больше всего невнятных записей касалось фрагментов спрятанных богатств, — получалось изрядное состояние. Тайники нигде не были описаны, зато нашлась расплывчатая копия чего-то вроде весьма специфического соглашения, из которого следовало, что Баська должна выйти замуж за Зельмуся. Окончание отсутствовало, поэтому мы так и не узнали, какие последствия может иметь Баськин отказ от подобного брачного союза Баська кинулась к открытому окну, но на улицу не выбросилась, а просто от души плюнула.
— Это работа тети Рыси, голову на отсечение даю, — уже спокойным тоном заявила она, вернувшись к столу. — Пусть сама выходит замуж за Зельмуся, если хочет. Я все больше подозреваю, что об этом таинственном душеприказчике все знает Феликс, мне внутренний голос подсказывает. А может, это я просто так; надеюсь. Душеприказчик уже умер, а Феликс ни о чем говорить не хочет, но не знает, что с этим делать. Вот соберу я всю эту макулатуру да и пойду к Феликсу. Ты знаешь, где он живет? — Баська повернулась ко мне.
— Знаю, на Бельгийской. Но погоди, мы ведь уже это обсуждали, невозможно, чтобы он к тебе отнесся как к чужой и ни словом не обмолвился…
— А откуда Феликс мог знать, что она — это она? — перебил нас Патрик. — Мы только на том криминальном участке все были вместе, но никто никому не представился.
— Но мент говорил…
— Ничего он не говорил. Твоя фамилия не прозвучала.
— А Патрик прав, — сообразила я. — Он сразу запихнул нас за беседку, а потом со всеми остальными разговаривал отдельно. По фамилиям он нас не вызывал. А твоей фотографии у Феликса, наверное, нет?
— Если и есть, то только в младенческом возрасте. Возможно, за тридцать лет я слегка изменилась.
Однако же все это в моем представлении никак не сочеталось с Феликсом. Я была абсолютно уверена в его безукоризненной честности и солидности. С учетом завещаний и всех условий, которым Баська должна была соответствовать, пусть даже идиотским, но узаконенным честным словом душеприказчика, он должен был бы держать руку на пульсе и знать про Баську все. По крайней мере, — как она выглядит и что с ней творится. А вдруг, сама того не ведая, она уже выполнила какие-то условия?
— Странно…
— А если он меня не искал и мною не интересовался, я ведь могла никогда в жизни с ним не встретиться. Как и он со мной.
— Так что вам оказали неожиданную услугу? — В разговор вдруг снова вмешался Патрик, раскладывающий на комоде собранные бумаги. — Ваш общий знакомый психопат кого-то пришил к Баськиной пользе? Очень мило с его стороны. Может, он знал, что делает?
Мы изумленно переглянулись.
Действительно, если бы не это своеобразное преступление и всеобщий сбор на участке, у Баськи и Феликса были все шансы так и не встретиться до скончания века. И что тогда? Меня безмерно заинтересовало, что на эту тему думал солидный и благородный Феликс.
— Ну хорошо, схожу с тобой, — решила я, что Баську явно обрадовало.
— Я даже хотела тебе предложить пойти со мной. Ты его знаешь, он тебя тоже — со знакомым человеком всегда проще, по крайней мере не захлопнет дверь у меня перед носом. А вообще-то мне удивительно, что ты ничего не слышала о его сговорах с моим предком, невзирая на твое с ним знакомство…
Я тут же ее перебила, потому что моя память снова пискнула. Она попискивала так время от времени, оглушенная и прибитая, ибо каждое из этих более или менее древних воспоминаний ассоциировалось у меня с какой-нибудь пакостью, о которой мне совершенно не хотелось лишний раз вспоминать. Но раз уж память зловредно запищала, лучше уступить.