— А мужик? — спросил Гурский.

— Вот именно, — вздохнула Эва. — Он мне показался ужасно противным, потому что как-то слишком много его было. И этой его наготы. Поэтому я сразу же перевела взгляд на тетку, и она у меня в памяти и осталась. Ну вот сколько это все длилось? Секунд пять — десять? Я шла обычным шагом, дождь накрапывал, кусты заслоняли вид, что можно было увидеть? А я ее все-таки помню… Нет, погодите. Что-то у меня тогда, кажется, упало, я это все собирала, что это могло быть?

— Какая разница! Ну, упало, ты подбирала. И что еще? Может, там был еще кто-то? В кустах никто не таился?

Эва засомневалась и задумалась.

— Даже если и таился, я не видела. Зато слышала.

— Что ты слышала?

— Трудно сказать. Голос. По-моему, мужской. Мне так кажется, что он доносился с того самого участка, но вот за это уже не поручусь. Содержания я не знаю, по-моему, до меня оно не дошло, поэтому и мечтать нечего, чтобы я вспомнила. Сам голос звучал омерзительно, как-то очень жестоко. Безжалостно. Мне аж зябко стало, и мурашки по спине побежали.

— А смысл ты не уловила?

— Почти нет. Но у меня создалось впечатление, что он против чего-то протестовал. Кроме того, дождик все-таки шелестел.

— Черт, как жалко-то! — огорчился Возняк. — А что они вообще там делали?

Эва пожала плечами.

— Понятия не имею. Он стоял ко мне почти спиной и никак при этом не шатался… например, не наклонялся, ничего не делал. Просто стоял. Мог в носу ковырять. А тетка тоже стояла и опиралась на палку.

— На палку?! На какую палку?

— Тоже не знаю. На толстую, наверное, тоненькая ее бы не выдержала.

— И когда точно это было? Какого числа?

— Мать честная, просто допрос подозреваемого! Что вы делали в четверг в шестнадцать часов три года назад, да кто помнит такие вещи? Но я могу проверить, возможно, у меня записано в ежедневнике за тот год. Я на всякий случай ежедневники не выбрасываю.

— Так проверь, — настойчиво попросил Гурский.

— Ты просто жемчужина без изъяна, — торжественно и решительно высказался Возняк.

Эва милостиво согласилась быть жемчужиной и обещала позвонить дяде сразу по возвращении домой.

* * *

Действительно, на увеличенном и отреставрированном снимке красовался Феликс На сорок лет моложе, но худые мужчины с четкими чертами лица с возрастом меняются мало, если не лысеют и не отпускают бороду. Остальные шесть голов на снимке, тоже увеличенных стараниями фотохудожника, я не знала.

Зато Баська знала.

Она очень долго вглядывалась в снимок под лупой, молча, возмущенная, растерянная и окаменевшая, прямо-таки видно было, как в ней закипает котел эмоций. Она не издавала ни звука, и было похоже, что она уже никогда в жизни не заговорит.

— Она что, так теперь и будет молчать? — тревожным шепотом спросил Патрик. — Кого она там увидела?

— А черт ее знает…

К Баське вернулся дар речи.

— Дайте чего-нибудь покрепче, — прохрипела она. — Можно коньяку.

Патрик услужливо налил, она залпом опрокинула рюмку и глубоко вздохнула. Мы вопросительно смотрели на нее.

— С этой старой кошелкой я лично познакомилась, когда мне было четыре года. И до конца дней ее не забуду, она мне даже иногда в кошмарах снится.

— Это которая?

Баська постучала ногтем по расплывчатому фото.

Я посмотрела и передала снимок Патрику. Пусть тоже получит удовольствие. Ну и страхолюдина! С тонким ястребиным носом, черными глазами, посаженными настолько глубоко, что казалось, будто они провалились к затылку, да к тому же почти совсем вплотную друг к другу. Создавалось впечатление, что их обладательница немилосердно косоглазая.

— Если бы ко мне ночью явился кошмар, я бы предпочла кого-то поприятнее, — оценила я. — Что она собой представляет?

— Представляла. Судя по возрасту, она уже покинула сей мир, хотя такие кикиморы живут вечно. Это тетя Рыся.

— А что она тебе сделала?

Баська сделала глубокий вдох, ощупью нашла на столе сигареты, Патрик щелкнул зажигалкой.

— Со мной из-за нее чуть родимчик не случился. Наклонилась ко мне, вытянула в мою сторону такие костлявые лапы и пробасила: «Ты моя маленькая наследница!»

— Очаровательно. Она уже здесь весьма в годах, так сколько же ей было, когда она тебя стращала?

— А я знаю? Лет шестьдесят, должно быть, но мне показалось, что ей за тысячу. Я долгие годы думала, что «наследница» — это какое-то проклятие. Ну, уж как минимум — ругательство.

— Фотографию сделали лет сорок назад, — заметил Патрик. — Сейчас ей было бы под сотню. Ты правда думаешь, что она еще жива?

— Ничего я не думаю, — открестилась я на всякий случай.

— Не знаю и знать не хочу, — мрачно отозвалась Баська. — Как-то по жизни мне случалось слышать, что все это самое наследство от меня спрятала и пустила по ветру вот эта тетя Рыся. Она стояла на своем и заморочила голову всей родне во главе с наследодателем. Кроме того, она всех накручивала против меня, и из-за нее я принялась убегать из дома. Вот все, что я знаю, больше ничего не рожу. Я догадываюсь, почему все так получилось, но пока не скажу, а то еще подавлюсь этим рассказом.

Прозвучало очень грозно и страшно. Минуту мы помолчали, а потом Патрик заговорил со свойственной ему рассудительностью:

— Ну ладно, не говори. Только, как я понял, очаровательная тетя Рыся — твоя родственница. Тогда каким образом она связана с Феликсом?

— Вот именно, — быстренько поддержала я. — Или он с ней?

После еще одной рюмашки коньяка Баська начала понемногу оттаивать.

— А я его спрошу. Вот так, просто-напросто возьму и спрошу, как человек человека. Рот не только для того, чтобы им кушать. Пойду к Феликсу с этим снимком, да и спрошу. Только для начала и впрямь устрою у себя в доме обыск и выгребу все бумаги, — может, найду в них хоть какую подсказку. Мать честная, какая же чудовищная работа меня ждет!

Я была ровно такого же мнения. Собственного участия в мероприятии я не предлагала, потому что к наведению порядка в бумагах у меня был особый талант: что бы я ни взяла в руки, оно моментально пропадало навеки. Мне оставалось только питать надежду, что Патрик окажется полезнее.

— А интересно все-таки, кого это он пришиб той лопатой… — задумчиво проговорила Баська напоследок.

* * *

У Эвы Гурской в бумагах никакого беспорядка не было. Она мигом нашла нужный ежедневник и сообщила дяде, что сцена в саду под летним дождичком имела место шестого июня в семнадцать двадцать — семнадцать тридцать.

— Из школы я вышла в половине третьего, — бесстрастно докладывала она. — Дома уже гремел скандал из-за Томекова таракана. Я слопала что под руку попало и сразу поехала к тетке на участок. Городским транспортом. Час «пик», пробки, по дороге я еще пересаживалась на другой трамвай, да еще зашла в магазин. Я уже знаю, что у меня тогда упало: я про запас купила батарейки, много, они были закатаны в такую скользкую пленку. Доехала я туда без десяти пять, все время глядя на часы, потому что меня эти «Эмансипированные женщины» начинали нервировать — успею с сочинением или нет. Я рысью помчалась в беседку, нашла книжку, посидела там с ней, потому что у меня в ежедневнике даже записана одна фраза к сочинению. К тому времени, на все про все, уже было двадцать минут шестого, плюс-минус пять минут. С трамваями мне дико повезло, в начале седьмого я была дома и уселась за уроки. Перед этим только сняла мокрые шмотки. Я тут множество всего записала, поэтому так легко вспомнила.

Гурский подумал, что Возняк был прав: племянница оказалось истинной жемчужиной.

— Жалко, что ты шла так быстро, может быть, тогда увидела бы весь спектакль. Сейчас поймаю Анджея.

Анджей Возняк, ясное дело, немедленно перезвонил Эве и слегка ее помучил, после чего сообразил, что у него есть еще одна свидетельница, пятая. И очень может быть, что именно эта, забытая пятая, окажется самой лучшей, тем более что кое-что она уже рассказала…

А у Эвы, засмотревшейся в ежедневник, полностью проснулась память.

Она собирала батарейки, дождь капал ей на спину, полил сильнее… А из-за кустов доносился этот жестокий, безжалостный голос. Что он говорил, боже милосердный, да если бы ей кто-нибудь сказал нечто подобное, она его убила бы на месте! Все равно чем, хоть бы и лопатой… минутку, а ведь та палка, на которую опиралась валькирия, это же была ручка лопаты… Но эта бабища плакала. С ноткой протеста, но ведь плакала. Могло такое быть? Ежедневник словно разговаривал с Эвой, мозг ее напряженно работал, но Возняк, ясное дело, знать об этом не мог.

Он поймал Марленку по мобильному телефону, теперь уже с чистой совестью: он не потому ей звонит, что она ему нравится, а потому, что она определенно должна что-то знать. Звонит официально и добросовестно по службе.

— Мне приехать? — забеспокоилась слегка запыхавшаяся Марленка. — Я как раз выхожу с участка, потому что почти стемнело, а я устала. Сентябрь, я кучу работы переделала и хотела бы попасть домой.

— Нет-нет, боже упаси, никуда ехать не нужно, — как можно скорее успокоил ее Возняк. — Если вы позволите, я сам к вам приеду, у меня тут в материалах дела есть ваш адрес. Мне очень важно поговорить с вами пару минут, пока у меня в голове новые показания. Так сказать, свежатинка.

Свежатинка была и у Марленки — правда, не в голове, а в сумках: свежие фрукты и овощи, только что собранные на участке. Свежатинка комиссара и собственная как-то слились у нее в одно целое, поэтому она радостно согласилась. У нее был скутер — немолодой, правда, — но на ходу, дома она успела даже ополоснуться и переодеться.

За оригинальным угощением из вареной фасоли и свежего витаминного салата завязалась оживленная следственная беседа. Самой злободневной темой была валькирия. Марленка ничего не скрывала.

— Ну да, конечно, — сказала она слегка смущенно. — Была такая тетенька, у меня сложилось впечатление, что очень навязчивая. Я ее видела пару раз, ну может, чуть больше, но мельком и давно, лет пятнадцать назад, и только потому ее запомнила, что она бросалась в глаза. Она такая колоритная и эффектная, и из нее что-то просто рвалось наружу. Такой… избыток жизненной энергии.

— И как он проявлялся, этот избыток жизненной энергии? — жадно вопросил Возняк.

Марленка смутилась еще больше.

— Знаете, я как-то глупо себя чувствую… Потому что тогда у меня воображение разыгралось и выдало совершенно идиотскую картину. Бескрайний пол, страшно грязный, вода, тряпки, пол нужно вымыть, и эта замечательная Горпина[5] прямо-таки рвется в бой, аж руки трясутся. Она кидается на эти тряпки и начинает бешено наводить блеск со скоростью квадратный километр в минуту, а пол начинает просто сиять чистотой. Мгновенная такая картинка, сверкнула и пропала, причем без повода, потому что тетка стояла на улице, никаких тряпок рядом не валялось, мыть было нечего. Но я эту картину запомнила, может быть, именно из-за полной бессмыслицы. Тетка производила именно такое впечатление.

— А дядюшка?

— Что дядюшка?

— Как эта особа была связана с вашим дядюшкой?

— А-а-а! Ну вот именно, даже этого, прости господи, дядюшки рядом не было, она одна стояла, наверное, чего-то ждала. Но, конечно, еще раньше я ее видела, в обществе дядюшки, и наверняка не обратила бы внимания, если бы не эта ее сумасшедшая жизненная сила. Она просто ключом изнутри била. Знаете… — вдруг задумалась Марленка, — вот как собака. Собака сидит неподвижно, даже не дрогнет, но видно, как она всем своим существом ждет команды хозяина, в хозяина вглядывается и ради него готова на все. Или идет с хозяином, у ноги, почти прижавшись к нему, а в ней вот эта готовность, она прямо чувствуется, что собака от носа до хвоста полна только хозяином… Вот что-то такое в той тетке было.

Возняк собак любил, знал в них толк и прекрасно понял Марленку.

— Собака должна быть отлично выдрессирована и любить своего хозяина больше жизни… — начал он с энтузиазмом, но опомнился, что пришел сюда не про собак разговаривать. Собак можно было оставить на десерт. — Я понял, она тоже так выглядела.

— Погодите, я ведь ее и позже еще видела, — вспомнила Марленка. — Раз, может два раза, примерно года три тому назад, а то и все четыре. Но я не помню точно, когда именно и где. Мне кажется, я потому и не помню, что она изменилась. Разумеется, я ее узнала, хотя она показалась мне какой-то другой, вот эта собачья жизнерадостность из нее испарилась. Она была обыкновенная, такая… апатичная. Заурядная. Словно разочарованная жизнью. Как собака, потерявшая надежду. В ней погас весь огонь, сила осталась, но без души. Я далее подумала, что дядюшка пропал и просто ее прогнал от себя.

Возняк почувствовал, что в нем самом пробуждается собачья жизнерадостность. Он принялся с бешеной энергией обкусывать исключительно жесткую грушу. Отвергнутая баба или не отвергнутая, но она просто обязана много знать.

— Если бы вы могли хотя бы приблизительно, более или менее вспомнить, где, хотя бы в каком районе вы ее видели…

— О, это я знаю. На Мокотове. Ну, может не совсем. Садыба, Черняков, Вилянов… В любом случае в южном направлении, другие стороны света отпадают. Но точно сказать не могу, простите, пожалуйста, потому что я вижу, как она вам нужна.

— Нам нужен каждый, кто знал вашего дядюшку…

Марленка досадливо фыркнула, пощупала груши и выбрала ту, что помягче.

— …но я все время слышу про женщин, — продолжал Возняк. — У него что, не было знакомых мужского пола? Ни одного друга?

Марленка на миг застыла с открытым ртом, забыв укусить грушу.

— А знаете… не было! — задумчиво произнесла она с явным удивлением. — Сейчас, когда вспоминаю, не могу припомнить с ним рядом ни одного мужчины. В те времена меня это вообще не интересовало, и я не обращала особого внимания, но сейчас вижу, что вы правы. Женщины к нему летели, как бабочки на огонь, а мужчины его не любили. А он с этими женщинами был такой невероятно услужливый, такой вежливый, полезный во всем., хотя… погодите! А может, вовсе не он для них, а они для него старались?