Прошло много времени. Вернон проснулся и обнаружил, что он в постели. Конечно, было вполне естественно оказаться именно там, проснувшись. Но совсем не так естественно было увидеть прямо перед собой большущий бугор под одеялом. Вернон принялся его разглядывать, но в этот момент с ним кто-то заговорил. Это оказался доктор Коулз, которого Вернон хорошо знал.
— Так-так, — сказал доктор, — и как же мы себя чувствуем?
Вернон не знал, как чувствует себя доктор Коулз. Лично он чувствовал себя скверно, он так и сказал.
— Еще бы, еще бы, — протянул доктор.
— Я думаю, что я ударился, — сказал Вернон. — Сильно ударился.
— Еще бы, еще бы, — повторил доктор. Это звучало неутешительно.
— Может, станет лучше, если я встану? — предположил Вернон. — Мне можно встать?
— Боюсь, не так скоро, молодой человек. Не сейчас. Видите ли, дело в том, что вы упали.
— Да, за мной гнался Зверь.
— Зверь? Что за зверь?
— Ничего.
— Собака, я полагаю? Бросалась на стену и лаяла? Не надо бояться собак, мой мальчик.
— Я и не боюсь.
— И что это вы делали так далеко от дома? Ведь не было никакой необходимости так далеко забираться!
— Мне никто не запрещал.
— Хм, интересно. Ну, так или иначе, вы уже наказаны. Да будет вам известно, мой дорогой — вы сломали ногу.
— Правда? — Вернон пришел в неописуемый восторг. Он сломал.ногу! Он почувствовал себя таким важным!
— И вам придется полежать какое-то время, — продолжал доктор Коулз, — а потом немного походить на костылях. Вы знаете, что такое костыли?
Да-да, Вернон знал — у мистера Джоббера, отца Блэксмитов, были костыли. И у него, у Вернона, тоже теперь будут! Вот здорово!..
— Могу я попробовать прямо сейчас? — спросил он.
Доктор Коулз засмеялся.
— Так вы довольны? Отлично. Но с костылями пока придется подождать. Старайтесь вести себя хорошо, и тогда вы быстро поправитесь.
— Спасибо, — поблагодарил Вернон и вежливо добавил: — Но пока я еще не поправился, нельзя ли убрать из постели эту смешную штуковину? Думаю, без нее мне будет удобнее.
И тут оказалось, что это называется «шина», что убрать ее нельзя и нельзя поворачиваться в постели, потому что нога целиком привязана к деревянной доске, — короче, оказалось, что перелом — не так уж и здорово... Губы Вернона задрожали. Нет, он не собирался плакать. Он большой, а большие мальчики не плачут, так Няня говорит. Внезапно он почувствовал, как нужна она ему сейчас, просто невыносимо нужна! Нужно ее утешение, знание, хруст и шелест, весь ее величавый образ.
— Она скоро вернется, — заверил его доктор Коулз. — Скоро. А пока за вами будет присматривать сестра Фрэнсис.
Сестра Фрэнсис приблизилась, чтобы Вернон мог ее увидеть, и он молча принялся ее изучать. Она тоже была накрахмалена до хруста, это было хорошо. Но она не была такой большой, как Няня. Напротив, она была даже тоньше Мамы такая же стройная, как Нина. Он все еще не был уверен... И тут он встретился с ней глазами. Это были спокойные глаза, скорее зеленые, чем серые, и Вернон вдруг почувствовал, как и большинство людей, встречавших сестру Фрэнсис, что, пока она рядом, все будет хорошо. Она улыбнулась ему — улыбнулась не так, как это делали гости. Ее улыбка была дружелюбной, но сдержанной.
— Мне жаль, что ты плохо себя чувствуешь, — сказала она — Хочешь апельсинового сока?
Вернон подумал и ответил, что, пожалуй, хочет. Доктор Коулз покинул комнату, а сестра Фрэнсис принесла апельсиновый сок в самой смешной кружке, какую Вернону доводилось когда-либо видеть — в кружке с длинным носиком, из которого надо было пить. Вернон засмеялся, но от смеха ему стало больно. Он замолчал.
Сестра Фрэнсис предложила еще поспать. Вернон не хотел.
— Ну, тогда я тоже не буду спать, — миролюбиво согласилась она — А вот интересно, ты сможешь сосчитать, сколько ирисов нарисовано на этой стене? Давай ты начнешь справа, а я слева Ведь считать ты умеешь?
Вернон гордо заявил, что считает до ста
— Это очень много, — сказала сестра Фрэнсис. — Ирисов явно меньше. Я думаю, их семьдесят девять. А ты?
Вернон сказал, что пятьдесят, не больше. Он начал считать, но веки сами собой сомкнулись, и он уснул.
Шум... Шум и боль... Он мгновенно проснулся. Было жарко, очень жарко. Боль пронизывала всю левую часть тела А шум приближался. Его ни с чем невозможно было спутать, это был шум, неразрывно связанный с мамой.
Она ворвалась в комнату, подобно урагану, в непонятном одеянии, развевающемся за спиной. Сейчас она была похожа на огромную птицу, которая налетела на Вернона сверху:
— Вернон! Мамочкин любимый сыночек! Что они с тобой сделали? Какой ужас, какой кошмар! Дитя мое!
Она рыдала. Вернон тоже принялся плакать. Ему вдруг стало страшно. Мира причитала, поливая его слезами:
— Дитя мое! Единственный мой мальчик! Боже, не забирай его у меня! Не забирай его! Если он умрет, я тоже умру!
— Миссис Дейер...
— Вернон... Вернон... маленький мой...
— Миссис Дейер, пожалуйста, — в голосе сестры Фрэнсис звучал приказ, а не просьба, — не трогайте его. Вы делаете ребенку больно.
— Я делаю больно? Его мать?!
— Миссис Дейер, вы, похоже, не понимаете, у него сломана нога. Я вынуждена просить вас уйти.
— Вы что-то скрываете от меня! Скажите мне — скажите — ногу придется ампутировать?
Вернон ахнул. Он не имел ни малейшего представления о том, что значит «ампутировать», но это звучало страшно и больно. Он заплакал еще громче.
— Он умирает! — надрывалась Мира, — он умирает, а мне ничего не говорят. Но он умрет в моих объятиях!
— Миссис Дейер...
Сестре Фрэнсис чудом удалось втиснуться между матерью и кроваткой. Она схватила Миру за плечо, голос ее зазвучал, как голос Няни, когда та говорила с младшей горничной Кэти:
— Миссис Дейер, послушайте меня, вы должны взять себя в руки. Вы должны. — Она посмотрела поверх ее головы. В дверях стоял отец Вернона — Мистер Дейер, пожалуйста, уведите вашу жену. Я не могу допустить, чтобы больной перевозбуждался и расстраивался.
Отец кивнул вполне понимающе. Он лишь быстро взглянул на Вернона и произнес:
— Не повезло, дружище! Я как-то раз тоже сломал РУКУ.
И внезапно все перестало быть таким страшным. Другие тоже ломали руки и ноги. Отец взял маму под локоть и повел ее к двери, тихонько в чем-то убеждая. Она отговаривалась и спорила, ее голос срывался:
— Как ты можешь понять? Ты никогда не любил его так, как я! Ведь я мать — как я могу доверить своего ребенка незнакомке? Нужно, чтобы мать была рядом... Ты не понимаешь — я люблю его! А с материнской любовью ничто не сравнится — все это знают... Вернон, дорогой, — она вырвалась и кинулась к кроватке, — ты ведь хочешь, чтобы я осталась? Скажи, что хочешь, чтобы мамочка осталась с тобой!
— Нет, — всхлипнул Вернон, — хочу ту... ее...
Он имел в виду Няню, а не сестру Фрэнсис, но Мира не поняла
— Вот как, — воскликнула она, вся дрожа
— Идем, дорогая, — мягко сказал отец. — Идем отсюда
Мира оперлась на его руку, и они вместе вышли из комнаты. Последние слова долетели из коридора
— Мой собственный ребенок — и отвернулся от меня ради совершенно незнакомого человека!
Сестра Фрэнсис поправила простыни и предложила попить.
— Очень скоро Няня вернется, — сказала она — Мы сегодня же ей напишем, хорошо? Ты мне сам продиктуешь, что писать...
Странное, неизведанное чувство охватило Вернона — чувство необъяснимой благодарности. Подумать только, кто-то понял его без слов!
Позднее, когда Вернон оглядывался на свое детство, именно это время вспоминалось ему лучше всего. Словно это была целая эпоха — эпоха «Когда я сломал ногу». И, уже будучи взрослым, он вынужден был переосмыслить многочисленные случаи и происшествия, которые в то далекое время воспринимались спокойно.
Например, разговор доктора Коулза с матерью. Конечно, он происходил не в той комнате, где лежал больной Вернон, но громкий голос Миры прорывался сквозь двери. Вернон слышал негодующие возгласы:
— Я не понимаю, что значит «расстраиваю»? Я считаю, что должна заботиться о своем собственном ребенке. Естественно, я была встревожена — я не из тех, у кого нет сердца, у кого совершенно нет сердца! Вы только посмотрите на Вальтера — никогда ведь даже глазом не моргнет!
Было также множество столкновений, если не сказать сражений, между мамой и сестрой Фрэнсис. При этом сестра Фрэнсис, как правило, одерживала верх, но это давалось ей нелегко. Мира Дейер дико и яростно ревновала к той, которую называла «наемной прислугой». Она вынуждена была подчиняться требованиям доктора Коулза, но делала это неохотно, а порой и откровенно грубо. Сестра Фрэнсис, казалось, ничего не замечала
Годы стерли из памяти Вернона боль и скуку, которые он наверняка испытывал. Остались только счастливые дни, когда он наслаждался играми и беседами так, как никогда в жизни. В сестре Фрэнсис он нашел того взрослого, который не считал его «забавным» или «странным», который слушал и понимал, который задавал разумные вопросы и предлагал интересные вещи. С сестрой Фрэнсис он мог говорить о Пуделе, Белочке и Деревце, и о мистере Грине и ста детях, и вместо того, чтобы воскликнуть: «Какая смешная игра!», она интересовалась, были ли сто детей мальчиками или девочками. Сам Вернон никогда об этом не задумывался, но вместе они решили, что пятьдесят из них — мальчики, а пятьдесят — девочки, что было, по его мнению, вполне справедливо.
Если иногда, играя, он начинал громко разговаривать, сестра Фрэнсис никогда не обращала внимания и, казалось, не видела в этом ничего необычного. С ней было так же хорошо и спокойно, как с Няней, но присутствовало еще кое-что, самое важное для Вернона Сестра Фрэнсис обладала особым даром: она отвечала на вопросы правдиво, Вернон чувствовал это инстинктивно. Случалось, она говорила «Я и сама не знаю» или «Спроси у кого-нибудь еще, я не настолько умна, чтобы рассказать тебе об этом». В ней не было и намека на всеведение.
Иногда, после чая, она рассказывала Вернону разные истории. Они никогда не повторялись — сегодня про маленьких непослушных детей, завтра — про заколдованных принцесс. Последние нравились Вернону больше, особенно про живущую в башне золотоволосую принцессу и скитающегося принца в потертой зеленой шапочке. Эта история заканчивалась в лесу и, может быть, именно поэтому была его любимой.
Время от времени к ним присоединялся еще один слушатель. Если Мира обыкновенно приходила посидеть с Верноном днем, когда сестра Фрэнсис отдыхала, то отец наведывался после чая, как раз в начале очередного рассказа Постепенно это вошло у него в привычку. Вальтер Дейер садился в тени прямо за стулом сестры Фрэнсис и смотрел, смотрел не на сына, а на рассказчицу. Однажды Вернон увидел, как рука отца тихонько скользнула вперед и мягко накрыла запястье сестры Фрэнсис. И тут произошло нечто очень удивившее его. Сестра Фрэнсис встала со стула и спокойно сказала:
— Боюсь, сегодня нам придется попросить вас уйти, мистер Дейер. Мы с Верноном должны кое-что сделать.
Вернон был изумлен, он понятия не имел, что это они должны сделать. И еще больше его озадачило то, что отец тоже встал и чуть слышно произнес:
— Простите меня.
Сестра Фрэнсис слегка кивнула, но продолжала стоять. Ее глаза твердо встретили взгляд Вальтера Дейера.
— Поверьте, мне действительно очень жаль. Вы позволите мне прийти завтра? — робко спросил он.
После этого случая поведение отца неуловимо изменилось. Он уже не садился так близко к сестре Фрэнсис, больше разговаривал с Верноном и лишь изредка они все вместе играли. Обычно это была игра «Старая Дева», которую Вернон обожал. Все трое были счастливы и любили такие вечера
Один раз, когда сестры Фрэнсис не было в комнате, Вальтер Дейер вдруг быстро спросил:
— Вернон, тебе нравится сестра Фрэнсис?
— Сестра Фрэнсис? Очень нравится. А тебе?
— Да, — ответил Вальтер Дейер, — мне тоже.
Вернон почувствовал печаль в его голосе.
— Что-нибудь случилось?
— Да, в общем-то, нет. Этого не объяснишь. Лошадь, которая у самого финиша забирает влево, не может выиграть скачки. И тот факт, что она сама виновата, ничуть не упрощает дела Но это все слишком сложно для тебя, старина В любом случае, радуйся сестре Фрэнсис, пока она рядом. Таких, как она, редко встретишь.
Тут она вернулась в комнату, и они стали играть в «Охотников».
Но слова отца засели в голове Вернона, и на следующее же утро он забросал сестру Фрэнсис вопросами:
— Разве ты не всегда будешь со мной?
— Нет, только до тех пор, пока ты совсем не поправишься — ну или почти совсем.
— И ты не останешься навсегда? Я так хочу, чтобы ты осталась!
— Но, понимаешь, это была бы уже не моя работа. Я ведь ухаживаю за больными.
— И тебе это нравится?
— Да, Вернон, очень нравится.
— Почему?
— Видишь ли, у каждого человека есть работа, которая ему больше всего подходит и которую он больше всего любит выполнять.
— У моей мамы нет.
— Да нет же, есть. Ее работа — следить, чтобы в вашем большом доме все было в порядке, а еще — заботиться о тебе и о папе.
— Мой папа был солдатом. Он мне говорил, что, если когда-нибудь снова будет война, он опять пойдет воевать.
— Ты очень любишь папу?
— Я больше люблю, конечно, маму. Она говорит, маленькие дети всегда больше любят маму. Но я люблю быть с папой, это другое. Наверное, это потому, что он мужчина. А как ты думаешь, кем я буду, когда вырасту? Я бы хотел быть моряком.
— Возможно, ты будешь писать книги.
— Про что?
Сестра Фрэнсис слегка улыбнулась.
— Может, ты напишешь про мистера Грина и про Пуделя, Белочку и Деревце.
— Но ведь все будут думать, что это глупо!
— Только не маленькие мальчики. А кроме того, когда ты вырастешь, у тебя в голове будут уже другие люди — такие же, как мистер Грин и его дети, только взрослые. И тогда ты сможешь написать о них.
Вернон надолго задумался, затем покачал головой.
— Думаю, я буду солдатом, как папа. Конечно, для этого нужно быть очень храбрым, но я надеюсь, у меня хватит храбрости.
С минуту сестра Фрэнсис молчала. Она размышляла над словами, сказанными однажды Вальтером Дейером о своем сыне: «Он смелый парнишка, абсолютно бесстрашный. Он даже не представляет, что это такое — страх. Видели бы вы его верхом на пони!». Да, в каком-то смысле Вернон был бесстрашен. И вынослив — ведь боль и дискомфорт, связанные с переломом, он переносил необычайно стойко для своего возраста.
Но с другой стороны, страх тоже бывает разным. Через минуту-другую она осторожно попросила:
— Расскажи мне еще разок, как ты упал со стены.
Она уже знала про Зверя и еще при первом рассказе проявила чуткость и не рассмеялась. Сейчас она выслушала Вернона и, когда он закончил, сказала:
— Но ты ведь уже знал к тому времени, что это не настоящий Зверь? Что это просто инструмент из дерева и проволоки?
— Я знаю, — сказал Вернон, — но я же не мог представить его таким! И когда вдруг увидел в саду, как он идет на меня...
— Ты побежал. И это очень обидно, правда? Было бы намного лучше остаться и посмотреть. Тогда бы ты увидел людей и все понял. Всегда бывает лучше посмотреть. После этого, если тебе все еще будет хотеться убежать, ты сможешь это сделать. Но тебе вряд ли захочется. И знаешь, Вернон, я тебе скажу еще кое-что.
— Что?
— Запомни — то, что перед тобой, никогда не бывает таким же страшным, как то, что у тебя за спиной. Страшно, когда ты не можешь увидеть, что это там, сзади. Вот почему всегда лучше повернуться лицом, и тогда чаще всего оказывается, что там ничего нет.
Вернон задумчиво спросил:
— То есть если бы я обернулся, я бы не сломал ногу, да?
— Да.
Он вздохнул.
— Я не жалею, что сломал ногу. Ведь с тобой так интересно играть!
Ему показалось, что сестра Фрэнсис прошептала «бедняжка», но нет — с чего бы ей так говорить? — она только улыбнулась:
— Мне тоже интересно. Некоторые больные совсем не любят играть.
— Тебе правда это нравится, правда? — обрадовался Вернон, — как мистеру Грину?
И добавил немного скованно, потому что вдруг смутился:
— Не уезжай, пожалуйста.
Но вскоре после их разговора сестра Фрэнсис уехала Это произошло раньше, чем они ожидали, и совсем внезапно, как это обычно и бывало в жизни Вернона Началось все с пустяка Мира хотела кое-что сделать для сына, а он предпочел, чтобы это сделала сестра Фрэнсис. Он учился ходить на костылях, каждый день по чуть-чуть. Это было больно, но интересно, как все новое.
В тот день он, как обычно, быстро устал и уже готов был вернуться в постель. Мать вызвалась ему помочь, но он уже знал, в чем будет заключаться ее помощь. Эти большие белые руки были на удивление неуклюжи — желая помочь, они причиняли боль. Ему удалось увернуться. Он сказал, что лучше подождет сестру Фрэнсис, которая никогда не делает больно. Обидные слова были произнесены с детской непосредственностью, и в считаные минуты Мира раскалилась добела.
Когда пришла сестра Фрэнсис, на нее тут же хлынул поток обвинений. Настраивать ребенка против матери — как это жестоко, как бесчеловечно! Они все одинаковы, все против нее, у нее во всем мире нет никого, кроме Вернона, а теперь и он против!
Слова лились непрерывным потоком. Сестра Фрэнсис слушала терпеливо, без удивления и злобы. Она знала, что миссис Дейер принадлежит к числу тех женщин, для которых скандалы служат облегчением, и думала про себя с печальной иронией, что отвечать на ее слова значит ранить еще больнее. Этого сестра Фрэнсис не хотела Ей было жаль Миру Дейер, она понимала какое глубокое несчастье и какие страдания кроются за этими истеричными возгласами.
А в это время Вальтер Дейер, на свою беду, решил зайти в детскую. Сперва он стоял молча но вдруг покраснел:
— Мира мне стыдно за тебя! Ты сама не понимаешь, что говоришь.
Она обернулась к нему в ярости.
— Я прекрасно все понимаю и прекрасно вижу, что происходит. Таскаешься сюда каждый день — я собственными глазами видела! Лишь бы волочиться — не за одной юбкой, так за другой. Горничные, сиделки — ему все едино!
— Мира замолчи.
Теперь он действительно разозлился. Мира Дейер почувствовала прилив страха, но все же решила напоследок взять реванш:
— Вы, больничные сиделки, все одинаковы. Как вам не стыдно — строить глазки чужим мужьям, а невинным детям забивать голову! Но ты у меня вылетишь вон из дома, вылетишь прямо сейчас, а доктору Коулзу я выскажу все, что я о тебе думаю!
— Не желаешь ли продолжить эту сцену где-нибудь в другом месте? — голос мужа был опять холоден и насмешлив. Такой голос Мира больше всего ненавидела — Вряд ли разумно продолжать в присутствии «невинного ребенка», ты согласна? Сестра, приношу вам свои извинения за все, что наговорила здесь моя жена Идем, Мира
Та последовала за ним, начиная плакать, чувствуя слабость и испуг от всего, что только что натворила Как всегда, она сказала намного больше, чем собиралась.
— Ты злой, — всхлипывала она, — ты злой. Ты ненавидишь меня. Ты хочешь, чтобы я умерла!
Они вышли. Сестра Фрэнсис уложила Вернона в постель. Он о многом хотел спросить ее, но она стала рассказывать о большой собаке по кличке Святой Бернар, которая была у нее в детстве, и это было так интересно, что Вернон позабыл обо всем.
Поздно вечером отец пришел в детскую и встал у порога. Он был болезненно бледен. Сестра Фрэнсис подошла к нему.
— Я не знаю, что сказать... какими словами мне извиниться за жену...
Сестра Фрэнсис ответила ровным, будничным голосом:
— Ничего страшного. Я все понимаю. Но в любом случае мне лучше уехать как можно скорее. Мое присутствие плохо действует на миссис Дейер. Она расстраивается, нервничает...
— Если бы она знала, как далеки от истины ее дикие обвинения. Оскорбить вас...
Сестра Фрэнсис рассмеялась (правда, не очень убедительно) и бодро произнесла;
— Мне всегда кажется странным, когда люди жалуются на то, что их оскорбили. Такое высокопарное слово, вы не находите? Пожалуйста, не беспокойтесь и не думайте, будто я придаю этому значение. Но послушайте, мистер Дейер, ваша жена..
— Что?
Ее голос изменился. Теперь она говорила печально и серьезно:
— ...очень несчастна и одинока
— Вы полагаете, что это только моя вина? — спросил отец.
Повисло молчание. Сестра Фрэнсис открыто взглянула на него зелеными глазами и твердо сказала
— Да, ваша
Он тяжело вздохнул.
— Никто, кроме вас, не посмел бы мне это сказать. Вы... думаю, именно ваша смелость так восхищает меня — ваша абсолютная и бесстрашная честность. Жаль, что Вернону придется расстаться с вами раньше времени.
— А вот за это не надо себя винить, — сказала она — Я уезжаю не из-за вас.
— Фрэнсис! — нетерпеливо позвал Вернон, — я не хочу, чтобы ты уезжала Пожалуйста, не уезжай — только не сегодня!
— Конечно, не сегодня, — отозвалась сестра Фрэнсис. — Нам еще нужно поговорить об этом с доктором Коулзом.
Она уехала через три дня. Вернон горько плакал. Он потерял первого в своей жизни настоящего друга