Появилась новая горничная — худенькая, беленькая и лупоглазая. Звали ее Изабель, но «для пристойности» все называли ее Сьюзан. Это сильно озадачило Вернона, и он обратился к Няне за разъяснением.
— Есть имена для господ, а есть имена для слуг, мастер Вернон, только и всего.
— Тогда почему ее настоящее имя — Изабель?
— Некоторые люди, когда крестят своих детей, обезьянничают, думая, что они смогут обмануть судьбу.
Слово «обезьянничают» привело Вернона в смятение. Обезьяны были в зоопарке. Разве детей крестят там?
— Я думал, детей крестят в церкви.
— Совершенно верно, мастер Вернон.
Очень запутанно. Почему же все так запутанно и запутывается все сильнее? Почему одни говорят одно, а другие — совсем противоположное?
— Няня, откуда берутся дети?
— Вы уже спрашивали меня об этом, мастер Вернон. Их приносят ангелочки ночью, через окно.
— Эта ам-ам-ам...
— Не заикайтесь, мастер Вернон.
— Эта американка, которая приезжала — она сказала, что меня нашли под кустом крыжовника
— Так появляются на свет американские дети, — спокойно сказала Няня.
У Вернона вырвался вздох облегчения. Ну конечно! Он ощутил прилив благодарности к Няне. Она всегда знала ответ. Она одна могла заставить неустойчивую, раскачивающуюся вселенную остановиться. И никогда не смеялась. Мама смеялась. Он слышал, как она говорила другим дамам:
— Он задает мне такие чудные вопросы! Вы только послушайте! Разве дети не забавны и не прелестны?!
Вернон совершенно не понимал, что в нем такого забавного или прелестного. Он просто хотел знать. Ты должен узнавать, это часть взросления. Когда ты взрослый, ты уже все знаешь и в кармане у тебя золотые соверены.
Мир продолжал расти. Оказалось, в нем есть дядюшки и тетушки.
Дядя Сидней приходился маме братом. Он был невысокого роста, полный, с очень красным лицом. У него имелась привычка напевать себе под нос какую-нибудь мелодию и позвякивать монетками в кармане брюк. Он любил пошутить, но Вернон не всегда находил его шутки такими уж забавными. .
— Предположим, — говорил дядя, — что я должен был бы надеть твою панамку! Что скажешь? Как бы я, по-твоему, выглядел?
Странно, какие вопросы иногда задают взрослые! Странно — и еще сложно, потому что если Няня что-то и внушала Вернону, так это то, что маленькие мальчики никогда не должны высказывать собственное мнение.
— Ну давай, — настаивал дядя Сидней, — скажи, как бы я выглядел? Смотри, — он схватил панамку и водрузил себе на макушку. — Как я выгляжу?
Что же, отвечать так отвечать.
— Я думаю, — сказал Вернон вежливо и немного вяло, — что вы выглядите довольно глупо.
— У этого ребенка нет чувства юмора, Мира, — сказал дядя Сидней маме. — Совершенно нет чувства юмора Жаль.
Совсем другой была сестра отца, Нина От нее исходил запах летнего сада, а голос был тихий, и это нравилось Вернону. Еще одним ее достоинством было то, что она не целовала тебя, если ты этого не хотел, и не заставляла шутить по любому поводу. Но она редко приезжала в «Могучие Братья».
— Должно быть, она очень смелая, — думал Вернон, потому что именно она первая открыла ему, что Зверя можно подчинить своей воле.
Зверь жил в большой гостиной. У него было четыре ноги и блестящее коричневое туловище. А еще длинный ряд зубов — так казалось Вернону, когда он был совсем маленьким. Зубы были крупными, желтыми и блестящими. Вернон, сколько себя помнил, был зачарован и напуган этим Зверем. Потому что, если его рассердить, он начинал издавать странные звуки — грозные раскаты или пронзительные стенания, — но все они каким-то образом ранили тебя больнее всего на свете, ранили в самую душу. Они заставляли тебя дрожать, чувствовать слабость, они щипали и жгли глаза, но зачаровывали и не давали уйти.
Когда Вернону читали сказки про драконов, он всегда представлял их в виде Зверя. И лучшими играми с мистером Грином были те, в которых они убивали Зверя, — Вернон вонзал шпагу в коричневое блестящее туловище, а сто детей у него за спиной победно кричали и пели.
Теперь, когда он стал большим мальчиком, он, конечно, знал, что Зверь—это Рояль, что осторожно трогать его зубы — значит «играть на рояле!» и что дамы делают это для джентльменов после ужина Но в самой глубине души Вернон продолжал бояться его и иногда видел во сне, будто Зверь бежит за ним вверх по лестнице в детскую — и тогда он с криком просыпался. В его снах Зверь жил в Лесу, он был дик и яростен, а звуки, которые зверь издавал, были невыносимо ужасны.
Мама иногда делала то, что называлось «играть на рояле», и это Вернон еще мог терпеть. Ему казалось, что маме никогда не удавалось по-настоящему разбудить Зверя. Но в тот день, когда села играть его тетя, все было иначе.
Вернон вел одну из своих воображаемых игр в уголке. Они с Белочкой и Пуделем были на пикнике и ели омаров и шоколадные эклеры.
Нина даже не заметила, что он в комнате. Она села на стул перед роялем и стала лениво перебирать клавиши.
Завороженный, Вернон подкрадывался все ближе и ближе. В конце концов Нина увидела его — он смотрел на нее в упор, по лицу катились слезы, а маленькое тело сотрясали рыдания. Она остановилась.
— Вернон, что случилось?
— Ненавижу это, — задыхаясь, проговорил Вернон, — нена... нена... ненавижу! Мне больно — вот здесь, — его руки сдавили живот.
В эту минуту в комнату вошла Мира. Она засмеялась.
— Разве не странно? Этот ребенок просто ненавидит музыку. Так необычно.
— Если это ненависть, то почему же он не уходит? — спросила Нина
— Я не могу, — всхлипнул Вернон.
— Ну разве не смешно? — сказала Мира
— Скорее интересно.
— Большинство детей любят побренчать на пианино. Я пыталась на днях показать Вернону «Собачий вальс», но его это нисколько не заинтересовало.
Нина продолжала задумчиво смотреть на своего племянника, еще такого маленького.
— С трудом верится, что мой ребенок может быть не музыкален, — сказала Мира огорченно. — Я в восемь лет играла весьма сложные пьесы.
— Видишь ли, — туманно ответила Нина, — музыкальным можно быть по-разному.
Это было, по мнению Миры, странно, как и все, что говорили Дейеры. Либо ты музыкален и играешь пьесы, либо нет. Совершенно ясно, что Вернон из второй категории.
Нянина мама заболела. Странная, ни с чем не сравнимая катастрофа для детской. Няня, раскрасневшаяся и решительная, собирала вещи с помощью Сьюзан-Изабель. Вернон — обеспокоенный, сочувствующий, но все же заинтригованный — стоял рядом и, не в силах сдержать интерес, задавал вопросы.
— Няня, а твоя мама очень старенькая? Сколько ей лет — сто?
— Конечно, нет, мастер Вернон. Скажете уж тоже — сто!
— Ты думаешь, она умрет? — Вернон старался проявить понимание и заботу.
Когда-то мама повара болела, а потом умерла Няня не ответила Вместо этого она резко сказала
— Сумки для ботинок из нижнего ящика, Сьюзан. Поторопись, детка
— Няня, твоя мама...
— У меня нет времени отвечать на вопросы, мастер Вернон.
Вернон сел в уголок на обитую ситцем оттоманку и предался размышлениям. Няня сказала, что ее маме нет ста лет, но тем не менее она, должно быть, очень старая. Саму Няню он считал ужасно старой. Сознание того, что был кто-то еще старше и умнее Няни, просто ошеломляло. Странное дело, но именно это приближало ее к простым смертным. Она больше не казалась самой главной после Господа Бога.
Вселенная пошатнулась — и ценности сместились. Няня, Бог, мистер Грин — все они отступали, становясь менее ясными, более размытыми. Мама, папа, даже тетушка Нина значили теперь больше. Особенно мама.
Она была как принцесса с длинными огненными волосами. Вернон хотел бы сразиться с драконом ради нее — с таким коричневым блестящим драконом, как Зверь.
Что там было за слово? «Провинция»!
Вот это слово — «провинция»! Волшебное слово! Принцесса Провинция! Эти слова он тайно и трепетно будет произносить ночью вместе со словами «дьявол» и «корсет».
Но никогда, никогда мама не должна этого услышать. Потому что он слишком хорошо знал, она будет смеяться — она всегда смеется — так, что от этого смеха внутри все сжимается и хочется провалиться. И она скажет что-нибудь, она всегда говорит что-нибудь — именно то, что ты ненавидишь. «Разве дети не забавны,?»
А Вернон знал, что он не забавный. И ничего забавного он не любил — дядя Сидней сам так сказал. Если бы только мама не...
Сидя сейчас на гладкой оттоманке, он вдруг растерялся и нахмурился. Перед ним внезапно промелькнуло незавершенное видение двух мам. Одна — принцесса, красавица мама, о которой он грезил, которая была связана для него с закатом, волшебством, победой над драконом, и другая — которая смеялась и говорила: «Разве дети не забавны?» Только, конечно, это был один и тот же человек...
Он заерзал и вздохнул. Няню это неожиданно отвлекло от попыток застегнуть чемодан, и она ласково повернулась к нему:
— Что случилось, мастер Вернон?
— Ничего, — ответил он.
Всегда надо отвечать: «Ничего». Можно ничего не говорить. Потому что если ничего не говорить, то никто никогда не узнает, что случилось.
После воцарения Сьюзан-Изабель детская совсем изменилась. Ты мог быть, и чаще всего был, непослушным. Сьюзан говорила тебе не делать чего-то, а ты продолжал делать! Сьюзан говорила; «Я все расскажу маме», но никогда не рассказывала.
Сьюзан поначалу понравились положение и авторитет, которые она приобрела в Нянино отсутствие. В действительности же, считал Вернон, ей бы и дальше это нравилось. Она любила посекретничать с Кэти, младшей горничной.
— Ей-богу, не понимаю, что это на него находит. Иногда он прямо-таки чертенок! А как хорошо себя вел с миссис Паскаль!
На что Кэти отвечала:
— Ну, так ведь она специалист! В ежовых рукавицах держит, так ведь?
И они начинали шептаться и хихикать.
Однажды Вернон спросил;
— А кто такая миссис Паскаль?
— Да что же вы, мастер Вернон? Разве вы не знаете, как зовут вашу собственную няню?
Итак, Няня была миссис Паскаль. Еще один шок. До этого она всегда была просто Няня. Все равно что услышать: «Бога зовут мистер Робинсон».
Миссис Паскаль! Няня! Чем больше он об этом думал, тем невероятнее это казалось. Миссис Паскаль, так же как мама — миссис Дейер, а папа — мистер Дейер. Странно, но Вернон никогда не предполагал возможности существования мистера Паскаля. (Не то чтобы существовал такой человек. Само слово «миссис» было негласным признанием Няниного положения и авторитета.) Няня стояла как бы в стороне, так же величественно, как мистер Грин, у которого, кроме ста детей (а также Пуделя, Белочки и Деревца), по мнению Вернона, не было никого, к кому можно было бы обратиться как к миссис Грин!
Мысли Вернона потекли в другом направлении:
— Сьюзан, а тебе нравится, что тебя называют Сьюзан? Тебе бы не хотелось, чтобы тебя называли Изабель?
Сьюзан (или Изабель), как обычно, хихикнула.
— Не важно, чего бы мне хотелось, мастер Вернон.
— Почему?
— Потому что в этом мире люди должны делать то, что им скажут.
Вернон притих. До последнего времени и он так же думал, но теперь начал понимать, что это не так. Не обязательно делать то, что скажут. Все зависит от того, кто скажет.
Дело было не в наказании. Сьюзан постоянно сажала его в кресло, ставила в угол и лишала конфет. А Няне, напротив, достаточно бывало лишь строго посмотреть на него поверх очков с определенным выражением лица — и немедленная капитуляция следовала сама собой.
Сьюзан не была от природы властной, и Вернон это знал. Он открыл для себя захватывающую радость неповиновения. Еще ему нравилось ее мучить. Чем больше она волновалась, суетилась и расстраивалась, тем большее удовольствие это ему доставляло. Он был, как и надлежит в его возрасте, все еще в каменном веке. Он смаковал ощущение собственной жестокости.
У Сьюзан вошло в привычку отпускать Вернона одного поиграть в саду. Она не была привлекательна, поэтому, в отличие от Винни, у нее не было причин любить эти прогулки. А кроме того, что с ним могло случиться?
— Вы ведь не пойдете к прудам, мастер Вернон?
— Нет, — сказал Вернон и тут же решил пойти.
— Будете играть с обручем, как хороший мальчик? -Да.
В детской воцарился покой. Сьюзан вздохнула с облегчением и достала из комода книгу. На бумажной обложке был заголовок: «Граф и молочница».
Ударяя обруч о землю, Вернон шел по фруктовому саду. Обруч выскользнул и ускакал именно на тот участок земли, который Хопкинс, старший садовник, пристально изучал. Хопкинс твердо и уверенно попросил Вернона уйти с этого места. Вернон повиновался. Хопкинса он уважал.
Бросив обруч, он взобрался на одно дерево, потом на другое, а значит, поднялся футов на шесть над землей, приняв все необходимые меры предосторожности. Утомленный этим опасным делом, он сел верхом на какую-то ветку и задумался, чем бы еще заняться.
В общем-то, он подумывал о прудах. Так как Сьюзан запретила к ним ходить, они представляли особый интерес. Да, пожалуй, он пойдет к прудам. Вернон приподнялся, но как только он это сделал, ему внезапно пришла в голову другая мысль, вызванная необычным зрелищем: калитка в лес была открыта!
Такого в жизни Вернона еще не случалось. Много раз он потихоньку пробовал открыть эту калитку — она была заперта всегда.
Вернон осторожно подкрался. Лес! Он начинался всего в нескольких шагах. Можно было тотчас погрузиться в его прохладную зеленую глубину. Сердце Вернона колотилось.
Он всегда хотел пойти в Лес. Сейчас ему выпадал такой шанс. Стоит только вернуться Няне, и ничего подобного уже не будет.
И все же он сомневался. Его останавливало не то, что он ослушается. Строго говоря, ему никогда и не запрещали ходить в Лес. Детская хитрость уже подготовила себе это оправдание.
Нет, это было что-то другое. Страх неизвестного — страх этой темной лиственной глубины. Его удерживал первобытный страх.
Он и хотел идти — и не хотел. Там мог кто-то быть, кто-то, подобный Зверю. Кто-то, кто подкрадывается сзади — и с криком гонится за тобой...
Он тяжело переминался с ноги на ногу.
Но ведь этот кто-то не может охотиться днем. К тому же в Лесу живет мистер Грин. Не то чтобы он был так же реален, как раньше. Но все же было бы так весело все исследовать и найти место, где якобы живет мистер Грин. У Пуделя, Белочки и Деревца были бы собственные домики — маленькие домики из листьев.
— Ну, Пудель, — обратился Вернон к невидимому спутнику. — Ты взял свой лук и стрелы? Хорошо. С Белочкой встретимся уже там.
Он бойко зашагал. Рядом, ясно видимый его внутреннему взору, шел Пудель. Он был одет, как Робинзон Крузо из книжки с картинками.
В Лесу — неясном, сумеречном, зеленом — было великолепно. Пели и перелетали с ветки на ветку птицы. Вернон продолжал разговаривать со своим другом вслух. Он не часто мог позволить себе такую роскошь, ведь кто-нибудь мог подслушать и сказать: «Ну разве он не забавен? Он играет в то, что с ним еще один маленький мальчик». Дома приходилось быть очень осторожным.
— Мы доберемся до Замка к обеду, Пудель. Будет жаркое из леопардов. А, привет, вот и Белочка! Как дела? Где Деревце?.. Вот что я вам скажу. Идти пешком очень утомительно. Пожалуй, мы поедем верхом.
Кони были привязаны к соседнему дереву. У Вернона конь был молочно-белый, у Пуделя — черный как смоль, а какой был у Белочки, он не решил...
Они поскакали вперед между деревьями. Через смертельно опасные места, через трясины. На них шипели змеи, набрасывались львы. Но верные кони во всем слушались своих седоков.
Как глупо было играть в саду — или вообще где бы то ни было не здесь! Он уже и позабыл, как это здорово — играть с мистером Грином, с Пуделем, Белочкой и Деревцем. Да и как можно не забыть, если тебе все время напоминают, что ты забавный малыш, который играет понарошку.
Вернон важно продвигался вперед — он то скакал, то маршировал с грозным видом. Он был велик, он был великолепен! Чего ему не хватало, хотя он об этом и не подозревал, так это тамтама, чтобы бить в него при пении хвалебных песен самому себе.
Лес! Вернон всегда знал, что он окажется таким, и не ошибся. Внезапно перед ним возникла осыпающаяся стена, покрытая мхом. Стена Замка! Могло ли быть что-нибудь чудеснее? Он начал взбираться.
Подъем оказался достаточно легким, хотя и был полон возможных угроз, невероятных и захватывающих. Вернон еще не решил, то ли это Замок мистера Грина, то ли Великана-людоеда. И то, и другое было увлекательно. В конце концов он остановился на последнем, так как находился в воинственном состоянии духа. С раскрасневшимся лицом он взобрался на вершину стены и заглянул на ту сторону.
Тут нужно сказать несколько слов о миссис Сомерс Уэст. Временами миссис Уэст любила романтическое уединение и в связи с этим приобрела «Лесную Хижину», которая стояла, по ее словам, «в прелестном удалении ото всех и вся и, представьте, в самом сердце леса — один на один с Природой». Миссис Уэст была не только артистична, но и музыкальна, и она велела сломать одну из стен дома, объединив две комнаты и освободив, таким образом, место для рояля.
В ту самую минуту, когда Вернон забрался на вершину стены, несколько человек, обливаясь потом и нетвердо ступая, медленно толкали вышеупомянутый рояль по направлению к окну, так как в дверь он не влезал. Сад вокруг Лесной Хижины представлял собой небольшие заросли — уголок дикой Природы, как называла его миссис Уэст. Первым делом Вернон заметил Зверя. Зверь, живой и решительный, медленно крадущийся к нему, злобный и мстительный!..
Минуту он стоял, пригвожденный к месту. И затем, издав дикий крик, побежал. Побежал по самому краю низкой осыпающейся стены. Зверь мчался сзади, преследуя его... Вернон знал, что он приближается, и бежал — бежал быстрее, чем когда-либо в жизни. Его нога зацепилась за сплетенный плющ. Он сорвался вниз и полетел... полетел...