— Не могли бы вы еще раз повторить то, что вы сказали, мистер Флемминг?
— С удовольствием.
Четко, сухо слетали безрадостные слова с уст юриста. Их смысл был безошибочно ясен. Слишком ясен. Не оставалось ни тени сомнения.
Вернон внимательно слушал. Он был очень бледен, руки изо всех сил сжимали подлокотники кресла, в котором он сидел.
Не может быть, что это правда — просто не может быть! Но в то же время разве не это говорил мистер Флемминг много лет назад? Да, говорил, но тогда впереди его ждал волшебный рубеж — двадцать один год, тогда было, на что надеяться. В двадцать один год все проблемы должны были каким-то чудом разрешиться! А вместо этого он слышал:
— Помилуйте, положение дел сильно изменилось с момента смерти вашего отца, но все же не настолько, чтобы притворяться, будто все трудности остались позади. Закладная...
Что-что? Они ничего не говорили про то, что имение заложено! Ну конечно, а какой смысл был говорить об этом девятилетнему ребенку? Но теперь незачем петлять вокруг да около. Правда заключается в том, что он не может позволить себе жить в «Могучих Братьях».
Вернон подождал, пока мистер Флемминг закончит.
— А если мама...
— О, конечно, если бы миссис Дейер была готова.. — он не закончил фразу, помолчал, потом добавил: — Но, если вы позволите мне высказать свое мнение, за все последнее время, что я видел миссис Дейер, она выглядела вполне обустроенной и довольной жизнью. Полагаю, вы в курсе, что два года назад она приобрела Кари Лодж в полную собственность?
Вернон не знал, но прекрасно понял, что это значит. Почему мама ничего не сказала ему об этом? Или у нее просто духу не хватило? Он всегда считал само собой разумеющимся, что она переедет в «Могучие Братья» вместе с ним. Не то чтобы он очень этого хотел, но это было бы так естественно — ведь «Могучие Братья» были и ее домом.
Но нет, никогда «Могучие Братья» не были ее очагом в том смысле, в каком стал Кари Лодж
Конечно, можно было бы попросить ее о помощи. Умолять, объясняя, как это важно для него... Ни за что! Ни за что на свете! Нельзя просить о помощи тех, кого не любишь. А он чувствовал, что не любит мать. И вряд ли когда-либо любил. Немного страшно в этом признаваться, странно и грустно, но это правда.
Было бы ему страшно расстаться с ней и никогда больше не видеть? Нет. Он хотел бы знать, что у нее все в порядке, что она счастлива и о ней есть кому позаботиться. Но он не скучал бы, не чувствовал бы потребности в ее близком присутствии. Потому что он странным образом недолюбливал ее. Ему не нравились ее прикосновения, он каждый раз вынужден был преодолевать себя, целуя мать перед тем, как отправиться спать. Ей никогда нельзя было ни о чем рассказать — она не понимала ни его мыслей, ни его чувств. Она была хорошей матерью, она любила своего единственного ребенка — а он недолюбливал ее! Кто угодно скажет, что это дико...
Он спокойно обратился к мистеру Флеммингу:
— Вы совершенно правы. Полагаю, мама не захочет уезжать из Кари Лодж.
— Вы можете теперь пойти двумя путями, мистер Дейер. Майор Салмон, который снимал имение с обстановкой все эти годы, горит желанием купить его...
— Нет! — отрезал Вернон.
Мистер Флемминг улыбнулся:
— Я был уверен, что вы не согласитесь. И я, признаться, рад. Ваш род... э-э... Дейеров владел «Могучими Братьями» — дайте-ка вспомнить — около пятисот лет. Но несмотря ни на что, я должен обратить ваше внимание на то, что предложенная цена достаточно высока и что, если позже вы все же захотите продавать имение, вы уже вряд ли найдете такого хорошего покупателя.
— Это не обсуждается.
— Хорошо. В таком случае, лучшее, что можно сделать, это постараться снова сдать имение внаем. Майор Салмон определенно намерен купить собственный дом, так что нам придется найти другого съемщика, хотя вряд ли с этим возникнут проблемы. Другой вопрос, как надолго необходимо сдавать «Могучие Братья» на этот раз. Я бы не советовал снова заключать долгосрочный договор. Жизнь меняется. Кто знает, какой оборот примут ваши дела через год-другой? Возможно, все вообще в корне изменится, и вы сможете сами принять во владение свое имение.
«Так и будет, — подумал Вернон, — но не таким образом, как ты себе это представляешь, старый дурень. Это произойдет потому, что я сделаю себе имя в музыке, а не потому, что умрет мама. Надеюсь, она проживет лет до девяноста».
Он обменялся еще парой слов с мистером Флеммингом и поднялся.
— Мне жаль, что пришлось вас неприятно удивить, — сказал старый юрист, пожимая ему руку.
— Да, я был немного удивлен. Теперь я понимаю, что строил замки на песке.
— Полагаю, вы поедете к матери отмечать совершеннолетие?
— Да.
— Обсудите заодно ваше положение со своим дядей, мистером Бентом. Он настоящий бизнесмен. И у него вроде бы дочь вашего возраста?
— Да, Энид. Две старшие уже замужем, а младшие еще несовершеннолетние. Энид где-то на год моложе меня.
— Вот как! Должно быть, очень приятно, когда есть двоюродная сестра-ровесница? Уверен, вы будете часто видеться.
— Не думаю, — туманно ответил Вернон.
Почему он должен часто видеться с Энид? С ней скучно. Хотя мистер Флемминг, конечно, об этом не знает.
Забавный старик. И зачем напускать на себя такой лукавый и загадочный вид?
— Знаешь, мама, вряд ли меня можно назвать полноценным юным наследником.
— Дорогой, не расстраивайся. Все как-нибудь образуется! Тебе нужно хорошенько все обсудить с дядей Сиднеем.
Что за глупость! Какой смысл что-то обсуждать с дядей? К счастью, они больше не возвращались к этому разговору.
Невероятно, но Джо было разрешено поступать так, как она считает нужным. Она действительно переехала в Лондон, как и хотела, правда, в сопровождении компаньонки.
Мама постоянно о чем-то таинственно перешептывалась с подругами. Однажды Вернон застал ее, когда она говорила:
— Да, они были совершенно неразлучны... так что я решила, что будет лучше... было бы так жаль, если бы...
На что вторая «старая сплетница», как окрестил ее Вернон, сказала что-то вроде: «Когда первыми... двоюродные... так неразумно...» А мама внезапно высоким голосом, на повышенных тонах ответила-
— Не думаю, чтобы так было в каждом случае!
— О чем это вы говорили? — спросил Вернон. — Кто двоюродные? К чему вся эта таинственность?
— Таинственность, дорогой? Никакой таинственности.
— Вы замолчали, когда я вошел. Но мне интересно, кого вы обсуждали.
— Так, некоторых людей, которых ты не знаешь. Ничего интересного.
Мира покраснела и явно смутилась. Вернон не был любопытен, он не стал больше задавать вопросов.
Он тосковал по Джо. Без нее Кари Лодж казался мертвым. Прежде всего потому, что ему приходилось часто бывать с Энид — чаще, чем когда бы то ни было раньше. Она приезжала повидаться с Мирой, и Вернон странным образом оказывался втянутым то в катание на роликовых коньках, то в поход на какую-нибудь скучную вечеринку.
Как-то Мира сказала Вернону, что было бы очень любезно с его стороны пригласить Энид в Кембридж на Майскую неделю5. Она так настаивала, что он сдался. В конце концов, это не имело большого значения. Себастиан с Джо будут вместе, а ему самому было безразлично, с кем проводить время. Все равно танцы — это пустое. Все пустое, где музыка призвана лишь развлекать...
Вечером перед отъездом в Кари Лодж приехал дядя Сидней, и Мира прямо-таки впихнула Вернона в кабинет со словами:
— Дядя Сидней хочет немного поговорить с тобой.
Мистер Бент откашлялся, помычал и вдруг совершенно неожиданно перешел прямо к делу. Он никогда не нравился Вернону так, как в эту минуту. Вся его игривая манера вести беседу куда-то исчезла
— Я хочу прямо и без обиняков предложить тебе кое-что, мой мальчик, — только не перебивай меня и дослушай до конца, договорились?
— Хорошо, дядя Сидней.
— Мое предложение таково. Я хочу, чтобы ты вошел в компанию «Бентс». Помни, я просил не перебивать! Я знаю, что это никогда не приходило тебе в голову, и даже предполагаю, что сейчас мое предложение не кажется тебе привлекательным. Я прямой человек, я не закрываю глаза на очевидное. Если бы у тебя был хороший доход и ты мог бы позволить себе жить в «Могучих Братьях» как джентльмен, этот вопрос не возник бы. Я прекрасно вижу, что ты в отца, и считаюсь с этим. Но в то же время в тебе течет кровь Бентов, мой мальчик, и она тоже даст о себе знать.
У меня нет сыновей. Я хочу, если ты не против, относиться к тебе как к сыну. Девочки обеспечены, вполне обеспечены, я все предусмотрел. Кроме того, мое предложение не означает, что тебе придется работать всю жизнь. Я здраво оцениваю ситуацию и так же, как ты, прекрасно понимаю, чего ты достоин. Ты молод. Закончив Кембридж, ты войдешь в дело — войдешь, начиная с самой простой работы. Вначале скромная зарплата, потом быстро пойдешь в гору. Если захочешь уволиться до сорока лет — никаких проблем, решать тебе. К тому времени ты будешь богат и сможешь управлять «Могучими Братьями» так, как сочтешь нужным.
Ты женишься, надеюсь, будучи еще молодым. Ранние свадьбы — как это прекрасно! Твой старший сын унаследует имение, а младшие — первоклассный бизнес, в котором они смогут проявить себя. Я горжусь «Бентс», горжусь так же, как ты — «Могучими Братьями». Поэтому я понимаю тебя. И не хочу, чтобы ты продавал имение. Не хочу, чтобы его покинул древний род, которому оно принадлежало столько лет. Было бы очень жаль.
Вот, собственно, суть моего предложения.
— Это так мило с вашей стороны, дядя Сидней, — начал было Вернон, но дядя поднял большую широкую ладонь, останавливая его.
— Если позволишь, давай пока что на этом остановимся. Мне не нужен ответ прямо сейчас. Я даже не приму его. Вернешься из Кембриджа — тогда и поговорим.
Он поднялся.
— Спасибо, что пригласил Энид на Майскую неделю. Она в восторге от одного только предвкушения.
Если бы ты знал, какого она о тебе мнения, Вернон, ты бы зазнался. Ну да ладно, девушки есть девушки!
И, громко хохоча, он захлопнул за собой входную дверь.
Вернон, нахмурившись, остался стоять в холле. То, что предложил дядя Сидней, было в высшей степени достойно — в высшей степени. Но это не значит, что он примет предложение. Никакие деньги не смогут оторвать его от музыки...
И «Могучие Братья» у него тоже будут — пока не известно как, но будут.
Майская неделя!
Джо и Энид были в Кембридже. Вернону пришлось также пригласить тетю Этель в качестве компаньонки. Казалось, весь мир состоит из Бентов.
В первый момент Джо взорвалась:
— Ради Бога, скажи мне, для чего надо было приглашать Энид?
Он ответил:
— Мама настаивала, но какое это имеет значение?
Для Вернона действительно ничто не имело значения в последнее время, за исключением одного. Об этом Джо решила поговорить с Себастианом наедине.
— Как ты думаешь, Вернон действительно не шутит насчет музыки? Может, это просто временно — так, небольшое помутнение рассудка?
Но Себастиан отреагировал неожиданно серьезно.
— Это неординарно и очень интересно, — сказал он. — Насколько я могу судить, Вернон способен совершить переворот в мире музыки. Сейчас он работает, так сказать, над основными составляющими и делает это мастерски, на очень высоком уровне. Старый Коддингтон признает это, хотя, конечно, и фыркает насчет идей Вернона—либо будет фыркать, когда Вернон проболтается. Но вот кто действительно заинтересован, так это старина Джеффрис, математик! Он считает, что представление Вернона о музыке четырехмерно.
Я не знаю, удастся ли Вернону реализовать себя, или он останется безобидным лунатиком. Грань между тем и другим очень тонка. Старина Джеффрис полон оптимизма. Но не поддержки. Он совершенно верно указал на то, что попытка открыть нечто новое и дать это миру — неблагодарное занятие; что, вероятнее всего, та правда, которую Вернон обнажит, не будет востребована еще лет двести. Он странный старый чудак. Занимается тем, что обдумывает воображаемые пространственные изгибы — что-то в этом роде.
Но я понимаю смысл его слов. Вернон не создает новое — лишь открывает то, что уже существует. Он действует скорее как ученый. Джеффрис говорит, что детская нелюбовь Вернона к музыке вполне объяснима — для его уха она звучит незавершенно — так картина без четкого рисунка будет лишена перспективы. Музыка звучит для него так же, как для нас — примитивные звуки диких племен — нестерпимым диссонансом.
Джеффрис и сам полон странных идей. Заведи только с ним разговор о квадратах и кубах, геометрических фигурах и скорости света, как он становится невменяемым. Он переписывается с одним немцем, Эйнштейном. Занятно, он совершенно немузыкален, но видит — или по крайней мере говорит, что видит — очень четко то, к чему идет Вернон.
Джо глубоко задумалась.
— Знаешь, — наконец сказала она, — я не поняла ни слова из того, что ты тут говорил. Но звучало это так, будто Вернон может добиться большого успеха
Себастиан ее обескуражил:
— Я бы так не сказал. Возможно, Вернон гений. Но это не одно и то же. Гениев никто не любит. С другой стороны, он, возможно, просто тихо помешан. Иногда, когда он увлекается, его вполне можно принять за такового. Но все же почему-то у меня всегда остается ощущение, что он прав, что каким-то непостижимым образом он точно знает то, о чем говорит.
— Ты слышал, что предложил ему дядя Сидней?
— Да Кажется, Вернон отказывается с легким сердцем, а предложение-то, надо сказать, неплохое.
— Ты не будешь настаивать на том, чтобы он его принял? — вспыхнула Джо.
Себастиан оставался нарочито спокойным.
— Не знаю. Надо подумать. У Вернона могут быть великолепные музыкальные теории, но ничто пока не говорит о том, что он когда-нибудь сумеет применить их на практике.
— Ты сходишь с ума, — бросила Джо, отворачиваясь.
В последнее время Себастиан раздражал ее чрезмерным проявлением холодного аналитического ума Если у него и были увлечения, то он их тщательно скрывал.
А для Джо именно сейчас увлеченность, воодушевленность человека казались самыми важными качествами. Ее так и тянуло к безнадежным делам, к презираемому меньшинству. Она была страстным защитником слабых и притесняемых.
Ей казалось, что Себастиана интересует только то, что пользуется признанием. В глубине души она обвиняла его в том, что он обо всем и обо всех судит с денежной точки зрения. Большую часть времени, проводимого вместе, они непрестанно сражались и пререкались.
Вернон тоже, как ей казалось, отдалился. Он хотел говорить только о музыке, но в таком ракурсе и такими терминами, которые были ей незнакомы.
Он был полностью поглощен инструментами — диапазоном и силой их звука. Скрипка — единственный инструмент, на котором играла Джо, — интересовала его меньше всего. Джо не была достаточно компетентна, чтобы говорить о кларнетах, тромбонах и фаготах. А у Вернона словно целью жизни стало познакомиться с людьми, играющими на этих инструментах, познакомиться настолько близко, чтобы можно было получать еще и практические знания кроме теории.
— Ты никого не знаешь, кто бы играл на фаготе? — спросил он однажды.
Джо ответила, что не знает.
Вернон заметил, что она могла бы и помочь ему, поискав друзей среди музыкантов.
— Сойдет даже французский рожок, — разрешил он.
Он взял чашу для полоскания и, экспериментируя, стал водить пальцем по краю. Джо передернуло, она обеими руками заткнула уши. Звук стал громче. Вернон улыбался мечтательно и самозабвенно.
— Надо будет запомнить этот звук и научиться использовать. Интересно, как это можно сделать? Он такой приятный, округлый, слышите?
Себастиан отобрал у него чашу, и Вернон стал бродить по комнате, слегка ударяя по бокалам и слушая, какой получается звон.
— В этой комнате много хрусталя, — заметил он одобрительно.
— Вы оба идете ко дну, — прокомментировала Джо.
— Разве тебе не достаточно колоколов и треугольника? — спросил Себастиан. — И еще можно ударять в маленький гонг...
— Нет, — ответил Вернон. — Мне нужно стекло... Давайте возьмем одновременно венецианское и ватерфордское... Хорошо, Себастиан, что ты эстет. А есть у тебя простое стекло, которое можно разбить — на мелкие звонкие осколки? Что это за чудо — стекло!..
— Симфония бокалов, — съязвила Джо.
— А почему бы нет? Кто-то когда-то тоже провел по туго натянутой струне и обнаружил, что она издает пронзительный звук. А кто-то — подул в тростниковую трубочку, и ему это понравилось. Интересно, когда впервые стали делать инструменты из меди и металла? Наверное, где-нибудь об этом написано...
— Колумб и яйцо. Ты и бокалы Себастиана Почему бы не грифельная доска и карандаш?
— Если у тебя есть...
— Разве он не забавный? — хихикнула Энид, и это хотя бы на время прервало разговор.
Нет, Вернон не возражал против ее присутствия. Он был слишком поглощен своими мыслями, чтобы реагировать на шутки Энид и тети Этель. Пусть смеются на здоровье! Но его смутно беспокоил недостаток взаимопонимания между Джо и Себастианом. Они всегда были таким слаженным трио!
— Не думаю, что эта демонстративная жизнь «сама по себе» идет Джо на пользу, — поделился Вернон с другом. — Она стала как злая кошка. Не понимаю, почему мама согласилась на это. Полгода назад она и слышать об этом не желала. Понятия не имею, почему она передумала. А ты?
Желтое лицо Себастиана, всегда немного унылое, растянулось в улыбке.
— Есть догадки.
— Какие?
— Не скажу. Во-первых, я могу ошибаться, а во-вторых, я не хочу вмешиваться в естественный, возможно, ход событий.
— Это все твой извращенный русский ум!
— Пожалуй, так.
Вернон не настаивал. Он был слишком ленив для того, чтобы добиваться объяснений, которые ему не хотели давать.
День прошел хорошо. Они танцевали, завтракали, неслись в автомобиле за городом на предельно высокой скорости, сидели, курили и болтали у Вернона дома, снова танцевали. Не ложиться спать считалось модным. В пять утра они отправились кататься по реке.
У Вернона болела правая рука На нее весь день опиралась Энид, а она не была пушинкой. Ладно, ничего. Дядя Сидней вроде бы был доволен, а он славный малый. Как мило с его стороны сделать подобное предложение! Жаль только, что он, Вернон, больше совсем не Бент и уже почти не Дейер.
Смутное воспоминание промелькнуло в его сознании — кто-то говорил ему:
«Дейеры не могут быть счастливыми и не могут добиться успеха в жизни. И не могут делать счастливыми других...»
Кто говорил ему это? Это был женский голос, все происходило в саду... и клубился сигаретный дым.
Голос Себастиана произнес:
— Он засыпает. Просыпайся, ничтожество! Энид, запусти-ка в него шоколадкой.
Плитка просвистела мимо головы. Голос Энид произнес со смешком:
— Никогда не могу попасть в яблочко! — она снова захихикала, словно сказала что-то смешное.
Как она надоела этим своим дурацким смехом! И зубы у нее торчат, как у кролика.
Он тяжело перевернулся на бок и замер. Обычно он был не так уж восприимчив к красотам природы, но это утро поразило его своим совершенством. Река тускло мерцала; то здесь, то там вдоль берега виднелись цветущие деревья.
Лодка медленно скользила вниз по течению — молчаливо-завороженный, волшебный мир. Это потому, подумалось Вернону, что вокруг нет ни души. И еще подумалось, что именно люди своей болтовней и смехом замутняют волшебство природы, отвлекают от этой красоты, спрашивают, о чем ты сейчас думаешь. А ты просто хочешь побыть один.
Он знал это желание с детства. Если бы его оставили в покое! Он улыбнулся, вспомнив, какие смешные игры изобретал тогда. Мистер Грин! Вернон как сейчас помнил мистера Грина И троих друзей — как их звали?
Что за чудо — мир ребенка! Мир, в котором странно сосуществуют и драконы, и принцессы, и реальность... Кто-то рассказывал ему сказку про бродячего принца в зеленой шапочке и принцессу, живущую в башне. У нее были такие золотые волосы, что, когда она причесывалась, они освещали четыре королевства
Он приподнял голову, взглянул на берег. Где-то у дальних деревьев была привязана лодочка В ней виднелось четыре фигуры, но Вернон смотрел на одну из них. Она стояла под розовым цветущим деревом, девушка в розовом вечернем платье, и ее волосы были подобны золотому ливню.
Он смотрел, смотрел и не мог оторваться.
— Вернон! — толкнула его Джо, возвращая к реальности. — Ты не спишь, у тебя глаза открыты. К тебе обращаются уже в четвертый раз!
— Извините. Я смотрел на эту компанию, вон там. Очень милая девушка, правда?
Он попытался сказать это спокойно, безразлично, в то время как внутри у него все кричало:
«Милая? Да она красавица! Она самая красивая девушка в мире! Я хочу с ней познакомиться, я должен. Я женюсь на ней...»
Джо приподнялась на локте, пригляделась и вдруг воскликнула:
— Да Боже мой! Это же... нет, подождите... Да, конечно — это Нелл Верекер!
Невероятно! Невозможно! Нелл Верекер? Бледная тощая девчонка, с этим ее розовым носом и нелепым накрахмаленным платьем? Конечно, невозможно. Неужели время способно на такие шутки? Если так, то ни в чем нельзя быть уверенным. Та Нелл из прошлого — и эта, из настоящего — совершенно разные люди!
Весь мир превратился в сон. Джо говорила:
— Если это и вправду Нелл, я должна поговорить с ней. Давайте подплывем поближе!
Потом послышались изумленные возгласы, приветствия, восклицания:
— Ой, да это же Джо Уэйт! И Вернон! Сколько же лет прошло?!
Какой у нее был приятный голос! Ее глаза улыбались, глядя на него чуть застенчиво. Прекрасна — прекрасна — даже еще прекраснее, чем он предполагал. Что он, онемел? Почему он не может сказать что-нибудь оригинальное, остроумное, интересное? Как светлы ее глаза под облаком длинных пушистых ресниц, тронутых позолотой! Словно цветок расцвел над ее головой — девственный, весенний...
Его пронзила острая боль. Она никогда не согласится выйти за него замуж — выйти замуж за это неуклюжее, проглотившее язык существо, каким он видел себя в ту минуту. Она говорит с ним — о Боже, надо как-то сосредоточиться, надо постараться отвечать достойно, произвести впечатление.
— Мы уехали вскоре после вас. Отец отказался от должности.
Эхом пронесся в голове, отголосок старой сплетни:
«Верекер уволен. Он был безнадежно некомпетентен — это могло вот-вот раскрыться...»
Она продолжала говорить — прелестный голос. Хотелось слушать голос, а не слова.
— Мы теперь живем в Лондоне. Отец умер пять лет назад.
Чувствуя себя идиотом, он пробормотал:
— Очень жаль, в смысле — я вам сочувствую!
— Я дам вам адрес. Вы обязательно должны прийти к нам в гости!
Он неловко выразил надежду увидеть ее вечером — куда она пойдет на танцы? Она ответила Полный провал. А завтра? Слава Богу, завтра они идут в одно и то же место. Он поспешил сказать:
— Послушайте! Вы должны оставить пару танцев для меня — я вас прошу — ведь мы не виделись столько лет!
— О, я... получится ли?. — в ее голосе прозвучало сомнение.
— Я что-нибудь придумаю. Предоставьте это мне.
Разговор закончился слишком быстро. Попрощались. Они снова плыли вниз по реке. Джо говорила невыносимо будничным тоном:
— Ну разве не странно? Кто бы мог подумать, что из Нелл выйдет что-то приличное? Интересно, она все такая же зануда, как раньше?
Какое кощунство! Его отбросило от Джо за тысячи морей. Она ничего не понимает!
Согласится ли Нелл когда-нибудь выйти за него? Согласится ли? Возможно, она никогда больше и не посмотрит в его сторону. Молодые люди всех возрастов и достоинств должны быть влюблены в нее.
Он почувствовал себя страшно несчастным. Его захлестнула волна отчаяния.
Он танцевал с ней. Он даже не представлял себе, что может быть так счастлив. Она была словно перышко, словно лепесток розы в его руках. Розовое платье, уже другое, облаком клубилось вокруг нее.
Если бы жизнь могла замереть вот так — навсегда, навсегда...
Но это было, конечно, невозможно. Вернону казалось, что прошла лишь секунда, а музыка уже смолкла Они сидели на стульях друг против друга.
Он столько хотел ей сказать — но не знал, с чего начать. Ее вот-вот унесет прочь волна нового танца Надо срочно что-то придумать, какой-нибудь план, чтобы увидеться вновь.
Она о чем-то говорила — ни к чему не обязывающий светский разговор между танцами. Лондон... сезон... Надо танцевать каждый вечер, иногда в трех разных местах... Внезапно Вернона парализовало. Она выйдет замуж за красивого, богатого, остроумного — ее уведут прямо у него из-под носа!
Он промямлил что-то насчет того, что будет в городе — Нелл назвала ему адрес. Мама будет очень рада его видеть. Он записал.
Музыка снова заиграла. В каком-то отчаянии он спросил:
— Нелл, послушай, я ведь могу называть тебя просто Нелл, правда?
— Ну конечно, — засмеялась она — Помнишь, как ты помогал мне перебраться через изгородь, когда мы думали, что за нами гонится носорог?
Да, и он тогда считал, что она зануда. Нелл! Зануда!
Она продолжала
— Я восхищалась тобой, Вернон.
Она восхищалась, она правда восхищалась? Но сей-час-то ей нечем восхищаться... Он снова впал в отчаяние.
— Я... Я был тогда ужасным сорванцом, — пробормотал он.
Ну почему у него никак не получается быть умным и интересным?
— Что ты, ты был душка! А Себастиан почти не изменился, правда?
Себастиан. Она назвала его по имени. Что ж, в этом нет ничего удивительного, его она тоже называет Верноном. Какое счастье, что Себастиану никто не нужен, кроме Джо! Себастиану — с его-то умом и деньгами! Интересно, а Нелл нравится Себастиан?
— Его всегда можно узнать по ушам! — продолжала она, смеясь.
Вернон сразу успокоился. Точно, он совсем забыл про уши Себастиана. Ни одна девушка, разглядев его уши, уже не влюбится в него. Бедный старина Себастиан — должно быть, тяжело жить с таким недостатком.
Показался партнер Нелл. Вернон выпалил на одном дыхании:
— Нелл, послушай, мне действительно было страшно приятно увидеться с тобой снова. Не забывай меня, слышишь? Я навещу вас, когда буду в городе. Был рад увидеться с тобой! (Черт, я же это уже говорил!) Я имел в виду — это было просто потрясающе! Ты не представляешь. Но ты ведь не забудешь меня, Нелл?
Она ушла Он видел, как она закружилась в танце с Бернардом. Он не мог ей понравиться, этот Бернард, он ведь такое ничтожество!
Через плечо партнера Нелл бросила взгляд на Вернона. Она улыбалась.
Вернон тут же вновь воспарил до небес. Она к нему неравнодушна — он чувствовал это, ведь она улыбалась ему...
Майская неделя была позади. Вернон сидел за столом и писал письмо дяде Сиднею:
«Дорогой дядя Сидней,
Я обдумал Ваше предложение и готов работать в „Бентс“, если Вы не передумали. Боюсь, от меня будет не много проку, но я обещаю стараться изо всех сил. Спасибо Вам еще раз».
Он прервался. Себастиан безостановочно ходил по комнате взад-вперед, это отвлекало Вернона.
— Ради Бога, сядь наконец. Что это с тобой происходит?
— Ничего.
Себастиан неожиданно покорился и сел. Набил и раскурил трубку. И уже из-за завесы дыма проговорил:
— Вернон, я хочу тебе сказать кое-что. Вчера вечером я сделал Джо предложение. Она отказала.
— Не повезло, — Вернон постарался отвлечься от своих мыслей и проявить чуткость. — Может быть, она еще передумает? — рассеянно проговорил он. — Говорят, с девушками так бывает...
— Это все чертовы деньги! — зло выпалил Себастиан.
— Какие деньги?
— Мои! Джо всегда говорила, что выйдет за меня замуж, когда детьми мы играли вместе. Я нравлюсь ей — я в этом уверен. Но сейчас — что бы я ни сказал, что бы ни сделал — все не так! Если бы только я был гоним, непризнан, беден — она приняла бы мое предложение, не раздумывая. Но она всегда хочет быть на стороне обездоленных. Это в своем роде великолепное качество, но и его можно довести до абсурда. Джо именно так и поступает.
— Хм, — туманно заметил Вернон.
Сейчас его больше заботило собственное будущее. Ему казалось странным, что Себастиан придает такое значение отказу Джо. Вокруг столько девушек, среди которых можно выбрать более подходящую возлюбленную. Он перечитал свое письмо и добавил:
«Я буду работать как вол».