Деревенского пастуха из Македонии Василия, который ещё шталмейстером обязан был присутствовать в Магнавре на приёме императором иностранных послов, всякий раз изумляло действие во дворце спрятанной где-то машины, возносившей кафизму с василевсом, заставлявшей двух львов из чистого золота, лежащих на ступеньках, поднимать головы и грозно рычать, а также золотых птиц на древе за троном взмахивать крыльями и петь на все лады.
Став сам императором, не раз теперь возносимым машиной под потолок, где на специальной площадке его быстро переодевали в более роскошное платье и потом снова опускали к одуревшим от увиденного гостям, Македонянин не выкинул из своей крепкой головы (из-за неё и получил прозвище Кефал) мысль узнать, как работает эта машина.
Новый василевс её, стоявшую под полом, самолично обследовал, но кроме маховиков и барабанов, наполненных водой, ничего не обнаружил. А так как в жизни у него в руках перебывало всего три инструмента — кнут, чтобы погонять гусей, уздечка для лошадей и тяжёлый молот для наковальни, то, несмотря на свой сметливый природный ум, не понял, как всё-таки работает эта машина. Приказал доставить мастеров, но вскоре ему доложили, что их на свете нет, так как сия машина была сделана давно; да проживи они по иудейскому пожеланию до ста двадцати лет, ничегошеньки бы и не сказали, потому что каждому мастеру отрезали язык и руку...
Василий Первый при этом сообщении улыбнулся и про себя, но беззлобно отметил: «Вот зверские обычаи... Мне ещё как императору предстоит их освоить...» Видимо, в этот момент он подзабыл, каким образом сам сел на трон, поднимаемый сим неразгаданным механизмом.
Игнатия, бывшего в заточении, Македонянин вернул, а Фотия от патриаршества отстранил. Кастрат хотел упечь своего врага дальше тех мест, где находился сам, но Василий Первый воспротивился:
— Убийство Михаила нам сошло с рук... Далее судьбу испытывать не станем... Чернь возбудима, и достаточно будет одной искры, чтобы она воспламенилась. Чернь любит страдалицу Феодору, а Фотий — её племянник, хотя и держал он сторону императора.
— Царствие ему небесное! — потупив взор, смиренно произнёс Игнатий.
— Да, да, отче... Так вот, хотя он и держал сторону покойного василевса, он был недоволен его выходками, стараясь умерить их. И Феодора об этом знает и потому питает к племяннику уважение. Оставим пока Фотия в покое, но ты, отче, готовь новый Собор, на котором мы Фотия и осудим...
— И предадим анафеме! — в гневе визгливо возопил тонким голоском патриарх Игнатий и стукнул по мраморному полу патриаршим посохом.
Не только простое любопытство двигало Македонянином в попытке разобраться в устройстве машины в Магнаврском дворце, возносившей к потолку василевса и делавшей его, по мнению Василия, фигурой не столь возвышенной, сколь комической (а тут ещё это шутовское переодевание в одежды павлина). Как отмечали историки, у нового императора поначалу появилась задумка свести до минимума придворные церемонии. Но теперь уже патриарх Игнатий убедил Василия, что враги истолкуют его начинание не как доброе проявление некой свободы, а как злостное нарушение устоявшихся традиций...
И всё осталось по-прежнему.
Так же проходили парадные шествия императора по главной улице Константинополя Месе. Так же новый василевс должен был останавливаться со своей пышной свитой возле ворот Халки, возле церкви Иоанна Богослова и молиться; далее следовали остановки возле портика дворца Лавзнака, на антифоруме, а потом и на самом форуме Константина. Всюду император выслушивал акламации и актологи (славословия) от димолов (так называемых представителей народа); величания сопровождались танцами мимов и атлетов, музыкой и кривляньями шутов и потешников.
Затем триумфальное шествие выливалось на форум Тавра с высоченной колонной императора Феодосия. Как и предшественники, Василий, тоже заботясь о развлечении толпы, велел сбрасывать с этой колонны приговорённых к смерти. Потом Македонянина принимали около церкви Девы Дьяконессы, где он с патриархом Игнатием совершал трапезу.
Шествие продолжалось вниз по Месе до форума Быка: здесь живьём сжигали провинившихся пленников и особо важных государственных преступников.
Македонянин сходил с коня и садился в золотую переносную кафизму, по бокам которой тут же вставали в два ряда препозиты, позади выстраивались спафарии с секирами и мечами, готовые изрубить каждого, кто отважится угрожать священной особе императора.
Торжественно провозглашались соответствующие приветствия: «Да помилует тебя Бог, император!» — пятьдесят раз; «Империя с тобой, василевс!» — сорок раз, а всего двести тридцать пять здравиц, пока разогревался докрасна медный бык...
Вначале Василий Первый тяготился всем этим, а потом настолько привык, что уже не мог обходиться без торжественного шествия по Месе, без пышных церемоний во дворце и на ипподроме, как не может обходиться курильщик без кальяна или пьющий без вина. И слышать слова «Империя с тобой, василевс!» стало для Македонянина теперь насущной потребностью... Константинополь он полюбил так же, как когда-то любил свою родную македонскую деревню. Ему очень нравилось слушать историю его возникновения, ибо он, Василий, тоже часть сей истории и тут уж ничего не поделаешь.
В 658 году до Рождества Христова молодой грек из Мегар по имени Визант находился в Дельфах, и оракул сказал ему:
— Заложишь город напротив людей слепых!
Уж так тогда жили люди: каждый чувствовал в себе определённое божеское предназначение, ибо не находилось человека неверующего...
И отправился грек Визант в края дальние, чтобы заложить город.
И увидел он выступ земли, словно уставший пёс высунул язык; увидел и пролив к северному морю, а на противоположном берегу — финикийский город Халкедон. Визант сразу догадался, о чём говорил дельфийский оракул: только слепые могли не заметить брошенного богами с высоты неба богатого куска суши между Пропонтидой[105], Босфором и Золотым Рогом. Мегарец заложил здесь город и назвал его Византием.
Город оказался на перепутье. Все военные походы шли через узкую горловину Босфора: персидский царь Дарий оставил здесь свой мост из кораблей, идя на греков. Спарта, чтобы досадить Афинам, стремилась разрушить Византий; Афины, чтобы донять Спарту, морили город голодом. Византийцы вынуждены были балансировать между сильными и слабыми, мудро принимая сторону победителя, что давало им возможность не только уцелеть, но и процветать. Но однажды они просчитались — приняли сторону цезаря Песция Нигра, а победил другой — Септимий Север. Как ни сопротивлялись византийцы (из женских волос делали тетиву для луков, голодали при осаде, ели убитых), всё равно Септимий приступом взял город, не только разрушил все здания, но и повалил стены.
Однако Север сам потом и отстроил город, ибо невозможно было пренебречь сим важным местом. Но по-настоящему он поднялся во времена Константина, который и перенёс сюда столицу Римской империи и назвал город Новым Римом.
Чтобы более выпукло предстала фигура этого императора, достаточно привести один пример: по навету второй жены Фавсты он казнил родного сына Крипса и его двенадцатилетнего двоюродного брата, но, узнав, что это была клевета, приказал утопить Фавсту в ванне с кипятком...
Константин построил дворцы, храмы, термы, акведуки, форумы. Он привёз из Олимпии, Дельф, Коринфа и Афин статуи, колонны, мозаики. Разграбил до основания древние храмы Артемиды, Афродиты и Гекаты. Держа в руках копьё, Константин провёл им полукруг между Пропонтидой и Золотым Рогом, указывая, где именно должна пройти новая крепостная стена. Проложил главную улицу Месу с огромными площадями. На ближайшей ко дворцу улице, которая была названа форумом Константина, установил вывезенную из Греции багряную колонну с бронзовой статуей Аполлона, обращённого лицом на восток. В правой руке Аполлон держал скипетр, в левой — бронзовый шар как символ властвования над всей землёй. А внизу на колонне была высечена надпись: «Господи Иисусе Христе, сохраняй наш город».
Современники прозвали Константина Великим, а столицу наименовали Константинополем, и была выпущена медаль: на ней — молодая невеста на троне, голова её покрыта покрывалом, а поверх покрывала диадема из оборонных башен; в руках невеста держала рог изобилия, а ногами опиралась на борт корабля...
Василий теперь знал, с кого брать пример. Были и после Константина великие василевсы: Феодосий, построивший вокруг старых стен города новые, названные Длинными, или стенами Феодосия; Юстиниан, который после разгрома, учинённого Константинополю участниками восстания Ника, решил сделать город ещё краше и в числе других чудес возвёл величайшее чудо — храм Святой Софии, началом которому послужил, по преданию, Ноев ковчег...
Правил ещё Византией почти до середины VII века император Ираклий, которого современники, как победителя персов, вошедшего в Иерусалим с древом Креста Господня, сравнивали с Александром Македонским, но который, умирая, всё-таки осознал, что звезда его славы катастрофически сошла на нет с появлением самого страшного бича христиан во всей истории церкви — ислама...
Как только выпадало время Македонянину находиться в столице, он брал из библиотеки книги, много читал, не уставая учиться и совершенствовать свой ум, И понял одну истину: правитель тогда становится великим, когда оседлает коня по имени Идея, которая объединяла бы разрозненный народ в целую нацию.
В этой связи показательно правление Магомета (правильнее — Мухаммеда, а совсем точно — Абу Касым ибн Абдуллы) — основателя ислама, религии, объединившей на национальной основе разрозненные племена Аравийского полуострова, которые грозно шагнули за его пределы. И города, будучи под владычеством Византии, с лёгкостью сдавались арабам и охотно заключали договоры, чтобы избежать грабежа и разорения, без особого сожаления о византийской власти. Так же неожиданно сокрушились под ударами арабов и персы (уже однажды побеждённые Ираклием). Арабы пришли в столицу Ктезифон (Древний Вавилон) и упразднили навсегда персидское владычество, длившееся свыше 1000 лет со времён царя Кира.
Поскольку при завоевании арабы не обращали насильно народы в свою веру, а только косвенно соблазняли слабых людей привилегиями, данными мусульманам, то и византийские подданные стали также охотно встречать их. Вот отрывок из договора, заключённого патриархом Софронием с халифом Омаром при взятии арабами Иерусалима в 638 году:
«Дети христиан не обязаны изучать Коран, но пусть не проповедуют открыто своей веры мусульманам, пусть никого не привлекают к ней, но пусть не мешают своим родственникам принимать ислам.
Пусть не одеваются, как мусульмане, и не покрывают своей головы, как правоверные.
Пусть не говорят тем же языком, не называются теми же именами, не имеют на своих печатях арабских надписей. Пусть не ездят верхом в сёдлах, не носят никакого оружия, не берут мусульманина в услужение».
Арабы, в свою очередь, тоже охотно поддерживали тех, кто выступал против Византии (к примеру, павликиан, иконоборцев, восставших под руководством Фомы Славянина).
Фактами прямых контактов арабов с русами мы не располагаем. Но поражает согласованность действий обеих сторон. Стоило лодьям Дира пройти Мисемврию, за которой кончался один этап пути по Понту Эвксинскому и начинался последний, как арабы активизировали сбои боевые действия в Каппадокии, угрожая прорвать оборону и близко подойти к Константинополю.
Новый император Василий Первый из двух зол выбирает меньшее: он спешит в Малую Азию к своему войску, хотя знает, что в тылу у него остаются русы. И ещё он знает, что всё-таки от них город защищён мощными стенами, а подручных средств, чтобы взять их приступом, у русов нет..
Командующий городским гарнизоном эпарх (адмирал) Никита Орифа с радостью отмечал, что теперь располагает точными сведениями о передвижении лодей под руководством Дира. Как было известно, другого киевского князя по имени Аскольд язычники сожгли в церкви за то, что тот принял христианство.
Про первый их поход адмирал до сих пор слово в слово помнит сказанное тогда патриархом Фотием: «...Варвары свой поход схитрили так, что слух не успел оповестить нас, и мы услышали о них уже тогда, когда увидели их, хотя и разделяли нас столько стран, судоходных рек и морей, имеющих удобные гавани...» И после сих слов упрекнул Никиту: «Вот так надо воевать, адмирал!»
«Обидно, но патриарх был прав. Сейчас всё пойдёт по-другому...» — подумал Орифа.
Адмирал вывел хеландии за пределы Золотого Рога; им, не как в прошлый раз, будет где развернуться в бою и применить против лодей смертоносное своё оружие — греческий огонь. И несколько дромон Никита спрятал в удобных гаванях, расположенных в складках двух выдающихся в Босфор мысов и не видных с моря.
Шесть стовосьмидесятивёсельных хеландий с «воронами» на кормах Орифа поставил у входа в Золотой Рог в две шеренги на некотором расстоянии друг против друга. Лодьям станет некуда деваться, и они обязательно пройдут мимо них — вот тогда-то и «заработают» кормовые «вороны». И ещё адмирал распорядился поставить на эти хеландии метательные машины с зажигательными копьями, обмотанными паклей и пропитанными дёгтем. Выбрасываемые метательными машинами, они поджигали, как и греческий огонь, деревянные корабли противника.
И если по какой-то причине русские лодьи прорвутся в Золотой Рог, то и на этот случай адмирал всё предусмотрел: у обоих берегов залива расположил несколько караб с косыми парусами, отнятых у арабов в давнем морском сражении. Они могут ходить против ветра, умеют в любой момент зайти русским лодьям в тыл и ударить им в спину...
Конечно, трудно командующему учесть все опасности, которые можно ожидать от русов, — в их дерзости и смелости эпарху пришлось убедиться семь лет назад, когда они выходили с честью из безвыходных, казалось бы, положений. «Сей народ отважен до безумия, храбр, силён», — отозвался о русах позднее византийский писатель Лев Диакон.
А могли ли византийские или другие историки сказать о русах, что они сентиментальны, слезливы?.. Вряд ли такое пришло бы им в головы...
Когда миновали Мисемврию, Умнай увидел на берегу (шли какое-то время в виду болгарской земли) лесной пожар; дым чёрными клубами вился к небу, было жутко смотреть, как летевшие птицы скрывались в них. Но слава богам, что на большую высоту не вздымался ещё и огонь и не опалял птицам крылья, как это происходило семь лет назад в древлянской земле. Тогда в огненном смерче исчезли не только деревья и кружившиеся над ними пернатые, но и бегавшие по лесу звери. И когда от сего страшного места отчалили на плотах, лодках и однодерёвках, когда гребцы дружно ударили лопастями весел по воде Припяти, Умнай углядел слёзы на кончиках длинных усов старейшины Ратибора, но тот, стесняясь их, потом уверял, что то были лишь брызги от гребли...
Глядя на горящую родную землю, плакал и сам Умнай, и многие древлянские мужи... Зато перед отплытием в Киев, помнится, не растерялись мальчишки, которые обеспечили всех взрослых (и себя тоже) едой, собирая в лесу опалённых огнём животных и птиц.
Вон Марко! Он и сейчас молодцом влился в ратные ряды киевлян, хотя и до этого похода славно трудился на вымолах корабельщиком.
Чёрный дым лесного пожара остался позади, и теперь Марко на головном судне наблюдал вместе с Миладом за поверхностью воды. Море, куда ни кинь взгляд, блестело на солнце мириадами ослепительных искр, и если смотреть на них, то нужно загораживать глаза ладонью, согнутой ковшиком; от берега уже удалились, и было пустынно: птицы не садились на мачты, не облетали лодьи и не кричали. Лишь нарушали тишину шорохи волн, оглаживающих борта.
Милад вскоре воскликнул:
— Гляди, Марко, большие рыбы появились!
Марко всмотрелся и сказал вразумительно:
— Дурья башка, это дельфины.
— Дельфины... Слово-то какое... Аты будто знаешь?
— Не говорил, если бы не знал... Давай спросим дядьку Лагира. Он уже ходил по морю... Он ответит.
— Верю тебе, — серьёзно заверил Милад. — Глянь, повернулись на бок и узкими глазками смотрят в нашу сторону... Ишь, не отстают, плывут наравне с нами... Здорово это у них получается!
Дельфины плыли свободно, слегка поводя лобастыми головами и острыми кончиками носов. Если ослабевал ветер и лодьи уменьшали бег, то «большие рыбы» замедляли своё плавание; полнее надувались паруса — и возле плавников дельфинов сильнее начинала бугриться вода...
Долго-долго эта пара сопровождала лодью, но тут к Марко и Миладу подошёл Олесь и, перевалившись через борт, смачно сплюнул.
— Чем это вы тут забавляетесь? — спросил он.
Но видно стало, как после плевка морские животные замерли на миг, перевернулись на живот, нырнули в пучину и исчезли...
— Ну и орясина же ты, Олесь! — возмутился Милад.
— А чего я?! Подумаешь, плюнул...
— Дельфины дали понять, что ты оболтус... И показали спины!
— Да и хрен с ними! Делов-то... спины!
И «орясина» Олесь снова смачно плюнул за борт и пошёл устраиваться у кормы на деревянном настиле — дремать.
Утром, как сказал Селян, должны войти в Босфорский пролив. Было смешно наблюдать, как кормчий по солнцу сверялся с курсом: выходит из носового отгороженного от всех домика, задирает кверху бородёнку (она у него стала ещё меньше), вытягивает большой и указательный пальцы левой руки и, разведя их, измеряет расстояние от солнца до черты, разделяющей небо и море; а как появятся над головой звёзды, будет так же тыкать в них своей растопыркой и что-то шептать при этом, словно колдовать.
Марко знает: благодаря этому «колдовству» все лодьи придут вовремя и в нужное место.
«Эх, мне бы ходить по морям... Пусть даже по рекам... Только не в походы военные... А купцом бы ходить, как дядя Никита», — невольно думает Марко, не зная того, что когда-то и его родной дядя, выдалбливая с отцом из вяза лодку-однодерёвку, мечтал о том же. И стал купцом: не только по рекам на купеческом судне ходит, но и по морям-океанам...
Прошла ночь. Наступил ранний рассвет. Понт окутался плотным туманом. За бортом можно было разглядеть воду, если только низко опустить голову.
Но вот впереди показалась узкая полоска синего цвета, потом сия полоска странно округлилась и воронкой ушла вдаль. Теперь лодьи начали втягиваться в неё, словно в трубу; паруса обвисли, и в дело вступили гребцы.
Гребли они тяжело, казалось, лопасти погружались не в воду, а во что-то вязкое, студенистообразное, а тут ещё показались в конце воронки шестиконечные звёзды, похожие на иудейские. С одной стороны, они как бы зазывали, с другой — пугали своим багровым цветом; пусть бы язычникам померещились, скажем, кресты, хотя огненные распятия в конце туннеля тоже немыслимо страшны...
Вскоре, раздвигая сверху сплошную пелену, потянули свежие струи воздуха и сразу поменяли картину увиденного: береговые иудейские звёзды исчезли, да и сама воронка стала превращаться в открытое пространство, которое сбоку начали пронизывать острые изгибы молний.
И уже не одиночные струи воздуха пришли в движение, а подул настоящий крепкий ветер, он ещё плотнее притянул к щеглам обвисшие паруса.
Селян приказал снять их совсем, и вовремя, ибо новые порывы ветра рванули ещё сильнее, — могло случиться, что они перевернули бы судно с надутыми парусами.
Грести становилось всё труднее и труднее; весла под водой сгибались и давно бы сломались, если б не были хорошо закреплены в уключинах да ещё для надёжности не положены на кожу.
Волны с каждым разом вздувались круче и уже ходили валами. Всё больше крепнущий ветер срывал с них белую пену и стелил её неровными полосами.
Прошло какое-то время. Было видно, что солнце поднялось над морем, ибо его тусклые лучи пытались пробиться сквозь мрачные тучи то в одном месте, то в другом, но это им пока слабо удавалось.
Первым, как всегда, опасность почуял кормчий.
«Буря! Теперь ясно — она нас настигла... Если бы случилась в Золотом Роге, то мы меньше её боялись бы, а ведь мы ещё находимся в открытом море... — с беспокойством подумал Селян. — Надо будить всех!»
В первую очередь он послал за Диром, располагавшимся в надстройке на корме; после прошедшего на судне древлянина Умная совета князь перебрался на свою лодью и, не чувствуя приближающейся бури, мирно спал. Даже потряхивания судна его не тревожили, а лодья уже и поскрипывала... Быстрее всех это поскрипывание услышали те, кто лежал на настилах на открытом воздухе, подложив под голову щит и копьё.
Ещё перед тем, как возникнуть буре, зная, что на Константинополь идут лодьи русов, патриарх Игнатий, посетив адмирала Орифу, сказал ему:
— Снова Господь посылает нам испытание... Но Он не оставляет страждущих и раскаявшихся без своей помощи. Будем опять уповать на Его милосердие, воздадим хвалу Ему, а также Матери Иисуса Христа Деве Марии, в прошлый раз защитившей город от безумия варваров... И сегодня она прострит свои белые покрывала над грешной, но не безразличной ей паствой.
Никита еле сдерживался, чтобы не поморщиться от сих в общем-то правильных, благочестивых слов, но сейчас не они были нужны... Невольно пришлось сравнить нынешнего патриарха с Фотием, когда тот не только призывал Бога и Деву Марию к защите, но и помогал эпарху советом, где и как лучше укрепить город, высказывал дельные предположения о силе русов и возможности более действенного её одоления.
«Скажу Игнатию, чтобы готовил крестный ход...» — подумал адмирал.
И вот теперь, глядя с берега, как мрачные тучи с красными проблесками молний надвигаются на Босфор, Он действительно поверил в то, что Господь и Дева Мария стоят на стороне грешных, но не забывающих раскаиваться византийцев.
Они сегодня обязательно заполнят храмы и со слезами на глазах станут просить о защите. А эпарх тем временем должен срочно отдать приказ увести как можно быстрее стовосьмидесятивёсельные хеландии в закрытую от ветра гавань, иначе с ними случится беда. Да и арабские карабы следует переправить ближе к Пропонтиде: ясно, что русский флот в Золотой Рог уже не войдёт.
Известие, что русы снова идут на Константинополь, застало Климентину (дочь крымского жреца Родослава Мерцану) в то время, когда она хотела уехать из душной столицы в загородную виллу; уже были погружены в повозку необходимые вещи, и дети ждали, когда мать отдаст нужные распоряжения вознице, так как повозка со скарбом поедет раньше, чем отправится крытый возок.
Но и в этот день и на следующий они никуда не поехали; вещи снова внесли в дом и спрятали в кладовую.
— Мама, почему мы остались? — настойчиво спрашивал сын, которому шёл одиннадцатый год; девочке — десятый.
С того времени, когда Климентина объяснялась с Доброславом Клудом в патриаршей библиотеке по поводу предательства мужа, прошло семь лет, а со дня страшного и непонятного его убийства — шесть.
— Так надо, сынок, — только и могла ответить мать.
Поначалу ей даже в голову не приходило связать смерть мужа с Доброславом Клудом: ведь он пообещал ей не трогать Иктиноса (так звали Медного Быка). Сама бывшая язычница, она знала, что значит дать кому-нибудь слово. Оно священно! И вдруг его нарушить?! Такого не может быть никогда... Но не ведала Мерцана, получившая при крещении в день святого Климента имя Климентина, что мужчины настойчиво следуют зову предков, требующему отмщения за поруганную честь. А ведь муж Климентины Иктинос, ставший потом константинопольским регионархом, когда служил в Крыму в должности тиуна, за несколько золотых навёл хазар на крымских поселян, и те посекли всех и осквернили капище главного бога... Так уж вышло, что Доброслав дал слово не трогать бывшего тиуна. Но разве душа успокоится после всего, что произошло?! Нет, конечно!
Поэтому Доброслав и Дубыня остались в Константинополе. А Дубыня, воспользовавшись поездкой в Тефрику, с помощью павликиан посадил Иктиноса на выдолбленную из дерева колоду с крысами. Чтобы вырваться наружу, эти твари проели ему внутренности. Изъеденный труп везти в столицу Византии не стали, похоронили в Тефрике. Жене сказали, что муж умер страшно, а за что и кто умертвил его — никто не знает... Она-то догадывается. Но у неё нет полной уверенности, что сделали сие крымские язычники.
«Если бы снова увидеть Доброслава Клуда, спросила бы об этом у него? » — прикидывала в уме Климентина.
И когда она услышала, что на Константинополь опять идут русы, то подумала, что в их числе может находиться Клуд. Тогда он прольёт свет на тайну гибели Иктиноса. И она отложила поездку в загородную виллу.
Мужа Климентина не любила, хотя и стала его женой, а когда узнала, что он губитель её сородичей, возненавидела. Он умер и — слава Богу! Помнила она светлого мальчика в белой рубашке на празднике Световида, а когда узрела его взрослым — красивым и гордым, внутри у неё что-то ворохнулось. «Господи! — сказала она себе. — Я же мать двоих детей... Ну и что же? Тайна ужасной смерти Иктиноса? Если не узнаю, то и ладно... Главное, снова увидеться с Клудом, поговорить с ним. Спросить, как живёт отец. Ждёт ли дочь свою? Новая встреча с Доброславом опять возродит надежду на посещение родных мест. Боже, сделай так, чтобы русы заняли Константинополь!»
В её мыслях сквозило кощунство: если все жители города молились в храмах о том, чтобы русы не смогли приблизиться к нему, то Климентина жаждала победы язычников. А ведь она христианка!..
«Господи, сохрани и помилуй! Мы — черви, ползающие у Твоих ног, мы — ничтожные твари... Грехи наши вечны, и без них мы, видно, не сможем жить... Грешим и каемся: а когда же будет иначе?! И будет ли?..»
Колокольный звон несётся со всех сторон; Климентина слышит его, молится. Кому тревожно, а ей, ничтожной, совсем нет...
Игнатий устроил крестный ход вокруг Святой Софии: белый покров Богородицы он несёт впереди плачущей паствы сам; рыдает и простирает к небу руки.
Взрыв радостных криков потрясает воздух:
— Буря размётывает суда русов!
— Смотрите, они наталкиваются друг на друга!
— Они тонут! Тонут!
— Воспоём хвалу Богородице!
— Слава Иисусу Христу!
Ударил гром.
Климентина упала на колени, закрыла глаза и приложила ладони к ушам...
Удар грома был таким сильным, что Дир тоже упал на колени, споткнувшись обо что-то. Лодью подхватила ужасная волна, вознесла на свой гребень и стремительно ухнула вниз.
Князь вцепился обеими руками в щеглу: находившегося рядом Храбра, который сопровождал Дира, мгновенно выбросило за борт: лишь полы его одежды и ноги мелькнули перед глазами, и старший дружинник навсегда скрылся в белых пенных разводах.
Очередная волна подняла головную лодью вверх — можно было на миг обозреть клокочущие, косматые, тёмные провалы, тут же встающие на дыбы и образующие гриву; и уже на сей раз лодью бросило не вниз, а куда-то вбок, и Дир почувствовал, как задрожала, заскрипела щегла — вот-вот обломится. Скорее туда, где в деревянном сооружении на носу находятся кормчий и его подручный!
На короткое время судно выпрямилось, кто-то подхватил Дира под локти. Оглянулся — Олесь и Марко. Они помогли Диру добраться до Селяна, а сами упали на дно лодьи и уцепились за железные скобы настила. Другие ратники последовали их примеру, правда, некоторые схватились за края бортов — здесь они рисковали быть выброшенными в бушующее море, как Храбр. Но винить их в безрассудстве было нельзя: ничего не поделаешь — за что успели ухватиться, за то и зацепились.
Вот эти, у бортов, если у них оставались открытыми глаза, могли видеть, что творилось с остальными лодьями. Неведомая рука сталкивала их, словно игрушечные кораблики в дождевой луже, разводила в стороны, снова сталкивала, — ломались мачты, летели от бортов щепки, а в проломы, пенясь, жгутами заливалась вода.
Гром раскалывал небо, молнии полосовали его огненными вспышками, ревел ветер, стонали волны, и нельзя было услышать предсмертные крики людей, полные ужаса и проклятий (кому — богам, воеводам или князю, настоявшему на этом походе?..). В числе вцепившихся в края бортов находился и Милад: он среди стонущих волн с гривами косматой пены вдруг увидел двух дельфинов, которые накануне спокойно сопровождали лодью. Отрок пошире открыл глаза, чтобы убедиться, что это не наваждение, вызванное ужасными обстоятельствами. Но нет! Действительно две «большие рыбы» барахтались в водных развалах. Они, как вчера, повернули свои лобастые головы в сторону Милада и очень спокойно посмотрели на него. И тут отрок уверился, что их лодья не должна пойти ко дну, как другие, как ушло на дно большое судно древлянина Умная. Вот о ком будет очень жалеть Марко! Да только ли Марко?!
А живы ли воеводы Вышата и Светозар? Не оказались ли в крутых волнах? Не утонули ли?
— Слава богам — живы! Лодьи их то вздымают кверху, то бросают по сторонам тёмные валы, и под их натиском они то скрипят, то всхлипывают словно живые. Но держатся пока, держатся!
Князь и Селян, защищённые от ветра и водяных всплесков стенами надстройки, могли изредка обмениваться репликами, когда какую-нибудь лодью безжалостно захлёстывала волна и судно перевёртывалось или когда другое, взметнувшись высоко на гребень, падало в страшную яму и не выныривало.
Головную лодью тоже сильно швыряло, но она оставалась на плаву.
— Снова мрак окутывает небо! — вскричал Дир.
— Последний приступ бури, мне кажется, — ответил Селян. — Если на этот раз уцелеем, то, считай, повезло.
Тучи опять низко заклубились над головами. Новый раскат грома потряс небо и море. Князь на мгновение поднял голову и в разрывах молнии, как в тот раз, у священной крады, увидел белый призрак брата, но сейчас он смотрел не безучастно, а как бы наслаждался тем, что видел вокруг...
«Неужели конец нашей лодье?! — подумал Дир. — Не успокаивается душа Аскольда. Она требует отмщения и тризны... Вот она — первая тризна, сия мрачная буря... И смертельная пляска лодей в этой жути! Аскольд сгорел в церкви, а должен быть в лодье... Он принял новую веру, но всё равно был ещё язычник... Перун, прогони сей призрак! Укроти сию бурю!»
Лишь полыхнули молнии, осветив лицо Дира, но грома не последовало...
И будто внял просьбе Дира великий дружинный бог: призрак сразу исчез и начал успокаиваться ветер.
Казалось, близко спасение, но новый удар грома потряс всё вокруг. Молния острым трезубцем вдруг ударила в лодью Светозара; она, поднятая на волне, как бы зависла на миг, замерла и... раскололась надвое. Ещё мгновение — и вместо лодьи на воде стали плавать её жалкие обломки. Кто-то пока держался за них, но вскоре волны поглотили и людей, и деревянные останки.
— Ах как жалко! Воеводу жалко!
— Да, Селян, хотя он всегда слушался только Аскольда...
— Княже, Аскольд уже далеко от нас... С того печального зимнего дня.
«Значит, он не лицезрел белого призрака. Наверное, никто, кроме меня, не видит его... А мне он является, чтобы тревожить моё сердце...»
— И вправду думаешь, Селян, что Аскольд далеко? — спросил Дир.
Кормчий удивлённо посмотрел на архонта.
— Он близко, Селян... Ты даже не представляешь, как он близко от нас...
Прошло ещё время, и успокоилась мрачная буря. Унялось и море.
Но жалкое зрелище представлял собой сейчас флот русов: несколько десятков изуродованных лодей покачивались на пока ещё тёмных волнах. Дир смотрел на них, слёзы неудержимо текли по его щекам, и князь не стеснялся их... На него глядели простые ратники, а он плакал.
Гордый киевский князь плакал на виду у всех — что-то такое после мрачной бури открылось ему.
Из двухсот пятидесяти лодей уцелело пятьдесят семь. Страшная это цифра, а ещё страшнее вот эта — из двадцати пяти тысяч ратников в живых остались пять тысяч семьсот.
Ладно, если бы погибли в бою. Но боя не было... Мрачная буря... Состоялась месть свыше за гибель христианина Аскольда, или языческая душа его требовала тризны?.. Значит, предстоит что-то ещё?!
Уцелевшие лодьи русов ушли из Босфора назад, византийцы ликовали.
Лишь плакала в Константинополе одна Климентина.