ли налегке. Не отягощённые обозом, делали длинные переходы. В неделю добрались до границы Черниговского княжества. Дальше начиналась Дикая степь.
К удивлению Мстислава, у крайней заставы разбили вежи печенеги, паслись кони, бродило стадо. На задранных дышлах висели сбруи, закопчённые казаны. Возле кибиток бегали дети, у костров возились печенежки.
Князя встретил десятник. Мстислав узнал Пискуна:
- Что за малая орда?
Тут подошёл печенег, и Мстислав ещё больше удивился, узнав сотника Белибека.
- Что привело тебя, сотник, в княжество Черниговское?
Услышав ответ Белибека, спросил:
- Значит, от Булана откочевал, обида взыграла. Чего же не в Киев подался, а в землю Черниговскую?
Печенег колпак помял:
- Кони печенега Кий-город знают, дорога копытами топтана, а в Черниговской земле род мой жить будет под защитой конязя Мстисляба.
Мстислав повернулся к Пискуну:
- Проводишь их к воеводе Роману, укажет, где им жить. Пускай деревней селятся, захотят пахать, пусть па шут, скот водить, Бога ради. Да чтоб плотники переяславские помогли им избы поставить. И той деревне печенежской зваться. - И разговор перевёл: - Тихо ли на рубеже? Не видать ли половцев?
- Нет, княже, всё тихо. Печенега и то не узришь. Разве вот эти.
- То и ладно. А коли они с миром, то чего не принять, места хватит.
Бряцали удилами кони, били копытами степь. Она стлалась от Дона до Карпат в майском цветении. В рост пошли травы. Сочная зелень переплелась с ранним, розовым горошком. Выбросили головки васильки, вот-вот распустятся синим цветом. По ковылям, какие к средине лета закачаются, переливаясь волнами, поднялись алые воронцы.
Конь под Мстиславом шёл широким шагом, потряхивал гривой. Рядом с князем ехала Добронрава. Под плащом у неё кольчуга, голова прикрыта шапочкой синего бархата, а к седлу приторочены лук и колчан со стрелами.
На Мстиславе тоже броня. В броню и в железные шишаки одеты и дружинники. Гридни всегда наготове: степь коварна, из любого оврага или колючего терновника могут полететь стрелы либо, гикая, вынестись печенеги.
С уходом орды от Дона притих этот степной край. Так случается перед грозой, когда замирает всё живое, а потом, вдруг, сверкнёт молния, загремит гром и налетит ветер, зашумит, хлынет ливень.
Мстислав убеждён, недалёк тот час, и по этой степи сплошным потоком покатятся половецкие орды. Печенеги первыми учуяли угрозу…
Посмотрел князь на жену. Глаза их встретились:
- Довольна ль, княгиня?
- Господи, выскажешь ли словами!
- Устала, кой день в пути.
- Гляди, князь, как красиво. Раздолье, ровно море разлилось.
Мстислав окинул взглядом степь:
- Простор этот и манит кочевника. Здесь всё на крови растёт… Я майскую степь люблю, а к осени она пересохнет, только ковыли качаются. Вон, вон, смотри, дрофы. - Мстислав привстал в стременах.
Гридни тоже заметили. Два отрока поскакали за ними. Вскоре гридни возвратились, и у их седел висело по нескольку дроф.
- Княгинюшка, вечером дрофятину будешь есть! - выкрикнул один из гридней.
Мстислав улыбнулся. Дружина любила Добронраву, и ему это приятно. Доволен он, что наконец-то едет в Тмутаракань. Будто годы молодые к нему вернулись. Этим путём он добирался на Тамань в первый раз. Его сопровождали Путята и Василько. У Тмутаракани их ждала каменная баба. Она сторожила степь. Обдуваемая ветрами баба была строга и молчалива. Увидя её впервые, Мстислав подумал, что эта каменная баба встречала и дружину его деда, воинственного Святослава.
Черниговский князь вспоминал деда часто. Он не видел его никогда, но в детстве ему много рассказывал с нём воевода Малк, сподвижник Святослава. Идя на врага, Святослав упреждал: «Иду на вы». Презирал трусость и не боялся смерти в бою, говорил; «Мёртвые сраму не имут».
Хазары разоряли Русь, их каганат был могучим царством, и ему платили дань многие народы. Но князь Святослав победил хазар, а потом заставил ясов и касогов признать Киевскую Русь. Овладев Тмутараканью, он посадил в ней своего посадника.
То, что великий князь Владимир послал сына княжить в Тмутаракань, Мстислав посчитал добрым знаком. Значит, киевский князь увидел в Мстиславе достойного преемника Святослава. И Мстислав в своих поступках старался повторить деда. Ходил на хазар и покончил с их царством, отбрасывал печенегов от Киева и гнал за рубежи Руси, находил печенегов в Дикой степи, заставив на время забыть дорогу на Русь. А разве не одобрил бы Святослав победу Мстислава над польским королём за червенские города?
Обо всём этом думал черниговский князь, проезжая Дикой степью.
Ночами, когда гридни спали и бодрствовали караулы, князь лежал у погашенного костра, слушал степь. Она жила своими законами, с постоянными шорохами, причудливыми звуками. Жизнь не замирала в степи а ночью, здесь совершались всякие таинства. Вот с писком прошуршала мышь, пробежал какой-то зверёк, прокричал глазастый в темноте филин, призывно взревел зубр, завыл волк, разорвав ночную тьму, промчался табун диких лошадей.
Перед последним переходом Добронрава всю ночь просидела у костра, думая о своём. Мстислав не мешал ей. Набросив на плечи Добронравы плащ, князь следил, чтобы не прогорели дрова. Подложив в костёр полено, Мстислав проводил глазами взлетевший в небо рой искр.
- Я встречи жду с Тмутараканью и боюсь, знаю, в последний раз приезжаю, - нарушила молчание Добронрава.
- Не говори пустое, выбрось из головы. Кто помешает нам бывать здесь? - возмутился Мстислав.
Он не увидел, догадался, на губах княгини печальная улыбка:
- Сердце, князь, ведун, оно предчувствует. Ведь знала, что ты мой суженый. Чует оно, как ныне твоя душа надвое рвётся. Но я тя не сужу, неповинен ты в том, сердце твоё мятётся. А теперь моё сердце подсказывает: «Не доведётся те, Добронрава, побывать снова в родном краю».
- Не плети, княгинюшка, - прервал её Мстислав. - Забыла, как Путята говаривал: «Живой о живом думает». О том те знать надобно.
- Какой уродилась.
- Нет, я иной Добронраву знаю.
- Всё проходит, князь. Помнишь притчу Соломона?
- Смотри, заря разгорается, новому дню начало. И ты для меня, как зоренька, доброе возвещаешь. Не оттого и зовут тя Добронравушка?
Пробуждались гридни, умывались, ели сало с лепёшками, холодную кашу. Князю и княгине подали варёное мясо дрофы. Гридин подвёл коней, помог княгине сесть в седло. Отъехали от стана, когда солнце выкатилось и степь запела многими голосами.
- Лепно-то как! - восхитилась Добронрава, - Ты гляди, княже, экая красота!
Не сморённая жаром степь была и впрямь чудной.
- Воистину, но я больше лес люблю, оттого что в лесах детство провёл.
Добронрава не возразила, она только спросила:
- Помнишь, какие мы грибы после дождей в степи собирали? Ты их жареные любил. А ещё, когда ты приходил ко мне, я варила те осетрину. Как давно то было…
Всё помню, княгинюшка. В Тмутаракани не стряпухи, ты меня кормить будешь.
- Знаешь, о чём я подумала? Как-то из Тмутаракани мы поехали на развалины древнего укрепления, и там рос бессмертник. Вот и человек, как тот бессмертник: один умирает, другой рождается, а души уходящих в тела вновь на свет появившихся вселяются.
- Может, и так, - согласился Мстислав, - но отчего моя душа, обретя тело другого, запамятовала, что было со мной прежде?
Добронрава улыбнулась:
- Несмышлёный ты, княже. Вновь народившийся вбирает душу уже очищенную. Разве не ловил ты себя на мысли, что будто прорезывается в тебе какое-то далёкое-далёкое чувство и тут же исчезает. А иногда, где-то на новом месте, те кажется, что ты уже это видел либо жил здесь?
Что Мстиславу ответить? С ним подобное случалось. Когда по Житомирщине проезжали и остановились у обрывистого, каменистого берега, поросшего соснами и берёзами, у него появилось чувство, будто когда-то видел это.
Добронрава вдруг остановила коня, вдохнула:
- Мстислав, море чую, слышь, пахнет!
Князь приподнялся в стременах, указал вперёд:
- Там каменная баба!
Добронрава пустила коня в галоп. Мстислав не стал догонять её, пусть она первой увидит хозяйку степи. Каменная баба тоже обрадуется этой встрече, ведь не всегда она так сурова. А может, она угрюма оттого, что трудной была жизнь у того камнетёса, какой высек её? Но нет, он был счастлив и с гордостью и удовлетворением взирал на своё творение, радовался, что на многие века оставляет о себе память.
А вон и сама каменная баба, каменная хозяйка степи! И каково же было удивление Мстислава, когда он увидел рядом с Добронравой Яна с гриднями. Они, спешившись, ожидали его. Князь осадил коня, соскочил на землю, обнял воеводу и, отстранив, посмотрел на него. Всё такой же кряжистый, с виду прежний, но вместе с тем было в нем что-то иное. Догадался, поседел Ян. Усмошвец понял мысли князя:
- Постарел я, постарел. Не тот, каким на воеводстве оставил.
- Тот, Ян, тот, мой ратный учитель. А постарел, так я я не молодею, вишь седину? Ты лучше скажи, как о моём приезде проведал?
Усмошвец рассмеялся:
- Плохой был бы я воевода, коли б не знал этого. Мои дозоры тя, князь, от Белой Вежи ведут.
- Что же они не открылись, чать, князь я им?
- К чему? Вот ты не ждал встречи и радость полной мерой вкушаешь.
- Отчего же мои ертаулы их не заметили?
- Не огорчайся, князь. Значит, мои уроки моим гридням впрок. А ежели бы мои дозоры обнаружились, значит, плохой был бы я воевода.
Они сели на коней, тронулись к видневшейся на круче Тмутаракани. Белели её каменные стены, высоко возвышалась церковь, творение Петруни. Черепичные и камышовые крыши, а от города, вправо и влево по низине, вдоль берега моря разбежались белые мазанки.
Мстислав повернулся к Добронраве. Она ехала между ним и воеводой и что-то шептала. Усмошвец спросил:
- О чём ты, княгиня?
- Море, там море Сурожское, Ян, моё море!
Промолчали Мстислав и воевода. С крепости их увидели, зазвонили колокола торжественно и радостно. Тмутараканцы вышли встречать Мстислава.
Добронраве не верилось: она в Тмутаракани. Ещё солнце не поднималось, а она уже выходила за городские ворота, спускалась к выселкам и шла вдоль моря, либо садилась на выброшенную на берег корягу и смотрела, как накатываются на песок волна за волной, пенятся и откатываются с шорохом. Она вглядывалась вдаль и иногда видела, как, распустив паруса, спешила ладья.
Дни стояли солнечные и жаркие, выпадали редкие дожди, напоят землю, и снова пригревает солнце. Добронрава шла за выселки, где росли кусты серебристой дикой маслины, купалась подолгу. Утренняя вода была тёплой. Потом, лежа на песке, она возвращалась в детство. Вот-вот её позовёт Бажен, и ей даже думать не хотелось, что она давно не та девочка, а княгиня черниговская и тмутараканская.
Проходя мимо своего домика, Добронрава задерживала шаг. Здесь жили чужие люди, и она не хотела нарушать их покой, да и боялась новых воспоминаний.
По берегу лежали опрокинутые днищами лодки, чёрные от смолы, грели бока пропахшие рыбой челны. В каждом из них она узнавала свой, но посмеивалась над собой: их чёлн давно уже сгнил.
Утрами возвращения рыбаков ждали женщины и дети. Они кланялись Добронраве. Когда к берегу подплывали лодки и челны, из них выгружали в плетёные корзины рыбу, выволакивали осётров и белуг. Они били землю шипованными телами, хлестали упругим хвостом.
Добронрава помнила, как впервые Бажен привёз с лова белугу. Он отбил икру от плевы и, слегка посолив её, сказал:
- Такой икрой кормил меня наш отец.
Она не забыла рыбацкое правило: если осётра или белугу вовремя не снять с крючков и её укачает на волнах, такую, замершую, рыбу есть нельзя, она делается ядовитой.
Дни в Тмутаракани летели быстро, княгиня с ужасом считала их. Не успела оглянуться, пора в обратную дорогу. Жалела, с Саввой так и не встретилась. Говорили, уплыл с прошлого лета в Царьград, где будто бы есть у него возлюбленная. Добронрава за него и рада, может, там его ждёт счастье.
И снова, в который раз, она думала о предстоящем отъезде. Мстислав уже готов к нему, но пока молчит…
Княжьи хоромы, в каких теперь жил Усмошвец, рядом с церковью. Её строил Петруня. Добронрава помнила, как работный люд рыл котлованы под основание» укладывали первые камни, в больших чанах размешивали раствор-цемянку. Камень возили по льду, из Корчева.
В ясную погоду княгиня подолгу стояла на высоком берегу, всматривалась в едва видимые домики на той стороне рукава, что соединял море Сурожское с Русским. То был Корчев. Город в Таврии, княжества Тмутараканского. В Корчеве жили не только рыбаки, но и отменные литейщики и бронники. Отсюда и зовут город Корчев.
Однажды Добронраву встретил Ян Усмошвец:
- Пойдём, княгиня, хочу показать те коня необычного.
В денниках стояли лошади дружины. Воевода подвёл Добронраву к коню белой масти. Он бил землю копытом и косил взглядом. У него была широкая грудь и тонкие ноги, а шею гнул лебедем.
Мой подарок те, княгиня. Как будешь в седло садиться, так и вспоминай Яна Усмошвеца.
Спешил Хазрет в родной аул, но коня не гнал. Не подобало касогу выказывать своё нетерпение, горы всё видят, всё слышат. Касог не жеребёнок-стригунок, какой резвится в табуне, касог воин, а воин должен быть кровью горячий, но умом холодный.
С того дня, как покинул Хазрет аул, десять лет минуло. Отец и мать, поди, давно перестали ждать его, а сестра замужем. С глухой болью ворохнулась обида на Редедю за отнятую невесту… Нет давно уже князя, как и нет той невесты, а в Чернигове ждут его боярыня Марья и Василиска, да и сам он боярин и воевода. Однако в его душе постоянно живут отец и мать, аул и горы… Эти горы, что нависли над пропастью, над дорогой, пролегающей по-над обрывом, где далеко внизу не смолкая ревёт река.
Горы поросли лесом: бук и дуб, чинары и каштаны… На полянах касоги сажают сады: яблони, груши, орехи и черешни, да и мало ли ещё какие деревья вырастили мудрые касожские старики, выходили своими заботливыми руками. Старики учили молодых жить и защищать землю своих отцов и дедов…
Впереди, за поворотом, - родник. Он выбегает из-под корней развесистого бука. Хазрет спешился. Родник, как и прежде, обложен камнем, течёт но желобку, замшелому от времени.
Напившись холодной и чистой воды, Хазрет достал из перемётной сумы льняной рушник, умылся, снял дорожную усталь. В аул он должен въехать чистым и бодрым, как и подобает сыну почтенного Юсуфа…
Тяжёлым было пробуждение Хазрета. Ночь просидел у порога сакли и только перед утром улёгся на отцовскую бурку, у давно не горевшего очага. Закрыл глаза и будто уснул. Но спал ли? Застонал, вскочил. Мать и отец перед глазами. Хазрет знает, их нет в живых, но они ведут с сыном разговор. Отец спрашивает строго:
- Ты покинул аул, оставил родную саклю. Ты забыл, сын должен хоронить родителей. Чем оправдаешься?
Хазрет собирался сказать отцу, что нет ему оправдания, но тут услышал голос матери:
- Как жил ты, сынок, не опозорил ли чести касога?
И Хазрет рассказал родителям, что помнил о них веет да и чести не уронил, тому подтверждение он не просто воин, гридин, а воевода у храброго черниговского князя Мстислава, одолевшего Редедю. А в Чернигове ждут Хазрета жена Марья и дочь Василиска…
Пригнувшись под низкой притолокой, Хазрет вышел из сакли, присел у двери, прошептал:
- Нана, тят!..[147]
Собирался продолжить разговор с ними, но родные уже удалились. Но прежде чем исчезнуть, отец положил руку на плечо сына, заглянул ему в глаза…
Ещё спал аул и луна зависла над горами, когда Хазрет выехал на дорогу, какая повела его в Тмутаракань.
В самом конце первой седмицы июня-розанцвета, закончив дела на торгу, Оксана успела отстоять обедню. День воскресный, но людей в церкви мало. Службу правил священник отец Кирилл.
Молилась Оксана, просила у Господа отпустить ей грехи, порушила она его заповедь: не прелюбодействуй!
Поднимет Оксана глаза, а Господь вот он, на иконе. Взгляд строгий. Молится она, опускается на колени. Будет ли ей прощение в монастыре?
Силён искуситель. Бьёт Оксана поклоны, а Мстислав перед ней, как наяву, каким тогда, на тропинке увидела… Уехал князь и не знает, что когда появится в обже в следующий раз, она уже будет принадлежать не ему, князю черниговскому, а Господу.
В монастырском труде, в повседневных молитвах её искупление… И ещё Оксана просит у Всевышнего, чтобы князь не слишком горевал, узнав о её уходе из мирской жизни…
Закончив службу, отец Кирилл собрался уйти в алтарь, разоблачиться, как обратил внимание на молодую, статную женщину. Опустела церковь, а женщина всё стояла перед Спасителем и что-то шептала.
Отец Кирилл бесшумно подошёл к ней, склонился. Она подняла глаза, и священник увидел в них невысказанную печаль. Он взял её за руку, подвёл к алтарю, спросил мягко:
- Что гнетёт тя, дочь моя? Вижу печаль в твоих очах.
- Отче, виновна я и будет ли мне прощение в келье монастырской?
- В чем грех твой, чем терзаешься?
- В прелюбодеянии, - ответила она, и священник вздрогнул, догадался.
Оксана смолкла, будто раздумывала, каяться ли, рассказывать этому священнику, как любила Мстислава, ждала его редких наездов?
Отец Кирилл не торопил, и Оксана заговорила, а когда закончила исповедь, священник промолвил:
- Великий грех искупается исповедью, дочь моя. Силён искуситель, но разум твой одолел его. Яз отпускаю те грехи твои, в пострижении и в молитвах ты укрепишь дух твой…
Вечерами, когда заканчивался день и Мстислав оставался один на один со своими мыслями, он нередко вспоминал Оксану. Ему хотелось увидеть её, сказать, что и Добронрава и она ему дороги. Как заметила Добронрава, его сердце рвётся надвое… Умом она понимает князя и никогда ни в чём не упрекает. Спроси у Мстислава, за что он любит Добронраву, и князь многое мог бы сказать, но Оксану? Чем она ему дорога, разве что молодостью. С Оксаной к нему будто годы давние вернулись…
Здесь у Добронравы своя жизнь. С утра и до ночи она не появляется в хоромах, и Мстислав редко видел жену. Не от того ли одиночества его тянуло к Оксане? Для себя он решил, в Чернигове он сразу же поедет в обжу.
Усмошвецем Мстислав доволен, хороший воевода в Тмутаракани, надёжно город крепит, стены обновил, причалы и гостевые дворы из камня. А дружина хоть и невелика, но обучена, да и чего стоит сотня удалых касогов.
Вспомнил Хазрета: в горы рвался, в аул, да опоздал. Теперь совсем замкнулся. Мстислав велел ему готовить дружину в обратный путь. Пора, осень на подходе, пока до Чернигова доберутся, и морозы прихватят.
Тяжело будет расставаться Добронраве с родными местами, оттого и проводит все дни у моря, прощается. Здесь, в Тмутаракани, Мстислав видел Добронраву счастливой. А когда Ян подарил ей коня, она неделю не покидала седла. Как-то Мстислав поехал с ней, лошадь оказалась не только красивой, но и в беге превосходила княжьего коня…
Хитёр Усмошвец, даже от него, князя, скрыл, какой подарок приготовил Добронраве, знал, чем её порадовать.
Ворочался Мстислав на широкой лавке, сон не берет. Встал, накинул на плечи плащ, вышел во двор. Ночи летние короткие, скоро и небо засереет, пробудится город. Рыбаки, те давно уже в море. Крупные, редкие звёзды зависли над морем и степью, светят над Тмутараканью. От башни к башне перекликаются караульные. В выселках запели петухи, на воеводском подворье, в поварне, разжигали печи, стряпухи начинали готовить утреннюю трапезу. В опочивальне Добронравы засветилось оконце, пробудилась княгиня.
Дул верховой ветер, опасный для больших кораблей. В такие ночи они жмутся к причалам или бросают якоря. В потёмках верховой ветер швыряет корабли на обрывистые берега, разносит их в щепки или сажает на отмель. Только по светлу торговые корабли выбирают якоря и выгребают в Русское море, чтобы здесь распушить паруса.
Но тмутараканским корабелам верховые ветры не страшны, им известна дорога в рукаве с детских лет, и они ловко проводят свои ладьи в непогоду в любое время дня и ночи.
Мстислав смотрел на звёзды и думал, что с высоты они светили его отважному деду Святославу, когда тот передыхал в Тмутаракани после долгого пути и удачных побед. О чём он мыслил в те часы? Может, о прекрасной рабыне Малуше, ждавшей его в Киеве, или замышлял новый поход на Дунай, чтобы сразиться с византийцами?
Кашляя, с крыльца спустился Усмошвец:
- Не спится, князь, поди, обратная дорога в голове?
- И о ней тоже. На той неделе тронемся.
- Когда ещё ждать?
- Кто ведает? Прежде печенеги степь перекрывали, нынче её половцы грозят заступить. А они, воевода, силой неистраченной заявятся.
- Придут ли?
- Явятся. Если нам не достанется отражать их орды, то тем, кто после нас жить будут. Мне, воевода, давно чудится колёсный скрип их кибиток. Растекаясь по степи, половцы правым плечом прижмутся к Киевской и Черниговской Руси, а левым коснутся княжества Тмутараканского.
- Будет ли покой Русской земле?
- Врага у неё отовсюду, но не их боюсь, знаю библейское, не боги они, и помню, будет поглощена смерть победою. Не могу зрить, и сердце моё кровью исходит, когда враги пустошат мою землю и угоняют люд в неволю. Тут, воевода, одной ярости мало, надобно, чтобы враги тебя боялись, тогда и покой Русь обретёт. .Ч Помолчал, усмехнулся:
- Вишь, как стряпухи раздымились, скоро на трапезу покличут, а мы тут разговорились.
И сызнова степь, но теперь пересохшая от жары и безводья. Унылая, местами изрезанная буераками и балками, с чахлой растительностью, и только морем по всей степи волновались ковыли.
Днями было знойно, пахло полынью, а на краю степи висело марево. Казалось, там начало морю и берег с редкими деревцами, но то было наваждение, за ним лежала такая же степь. Она тянулась от самого Дона до Южного Буга, упёршись левым плечом о море Сурожское и Русское, а правым в лесостепь.
До Белой Вежи князя с дружиной провожал Усмошвец. Расставаясь, обнялись скупо:
- Не забывай, князь Мстислав, Тмутаракань тоже твоё княжество, - сказал Усмошвец.
- Как не помнить, воевода. А княгиня о том каждодневно напоминает. - Улыбнулся грустно. - Разве можно забыть, где молодость оставил?
Добронрава прижалась к Усмошвецу, заплакала тихо, только плечи вздрагивали. Воевода гладил ей волосы, успокаивал:
- Полно, княгинюшка, не терзайся, ещё побываешь в Тмутаракани, и не раз…
Разъехались, и ещё долго видел Мстислав Яна с гриднями. Воевода сидел на коне, будто сросшись с ним, и издали казался кряжистым дубом.
Но вот и Ян исчез с глаз. Перевёл Мстислав коня в рысь, за ним дружина поскакала. Ковыли высокие, до стремян достают, тонут в них лошади, распугивая тяжёлых дроф, поднимая стрепетов. На взлобочек выскочила рыжая лиса, издалека любопытно уставилась на всадников и снова исчезла в ковылях.
На привале Мстислав сказал Хазрету:
- За Доном пойдём левым берегом Донца до самых верховий. Коням легче, вишь, какое солнце изнуряющее…
Мстислав пробудился перед рассветом. Было свежо. Небо чистое и звёздное. Стрекотали кузнечики, и кричали перепела. Князь набросил на Добронраву плащ, сел рядом. Мыслью он уже был в Чернигове и беседовал с боярином Димитрием, расспрашивал его об урожае и начали ль обжиг кирпича, сколько кораблей бросали якоря у черниговского причала и что привозили гости, чего купили в Чернигове и чем казна обогатилась.
От Донца воротился молодой гридин с бадейкой, полной раков, принялся варить их. Это для Добронравы он старался, по камышам лазил.
Увидев, что князь не спит, подошёл Хазрет, присел, помолчал. Мстислав спросил:
- Сестру не повидал?
- Нет.
- Что так?
- Её в другой род отдали, а туда ехать далеко. Надо спуститься с гор и ехать над Кубань-рекой. Потом снова подниматься в горы и там искать тот аул.
- Ждёшь встречи с Марьей?
- И с Василиской. У меня ближе их никого нет теперь. - Посмотрел на небо: - Пойду гридней поднимать.
И заиграла серебряная труба, стан пришёл в движение…
К Чернигову добрались с первыми, лёгкими заморозками. Под конскими копытами похрустывал тонкий ледок, траву покрывал мучной налёт, а днём, под солнцем, всё оттаивало. По наплывному мосту дружина перебралась на правый берег Десны и в сопровождении бояр и множества люда въехала в город.
Ещё в начале лета на глинистых местах у Десны поставили навесы для сушки и столики для станков, тут же и печи для обжига кирпича. Мужики набрасывали глинистый раствор по деревянным станочкам, приглаживали специальными досточками и, опрокинув, вываливали брусочки на просушку.
Тем часом им подносили новый замес. А когда кирпич-сырец подсыхал, его загружали в пышущую жаром печь…
Не отдохнув с дороги, Мстислав отправился посмотреть на обжиг кирпича. Боярин Димитрий хоть и рассказывал, да лучше самому убедиться.
Ещё издали увидел множество клетей. Сошёл Мстислав с коня, походил, постучал по кирпичу, он зазвенел, ударил кирпич о кирпич. Крепок! К боярину Димитрию повернулся:
- С будущего лета угловые башни из кирпича возводить станем.
Боярин согласился:
- Чать, мы не хуже Киева, пора и Чернигову в камень одеваться.
- Башни возведём, за стены примемся. Не в год, не в два, а будет, как мы задумали.
По морозу созрела рябина, росшая у княжьих хором. Упавшие ягоды каплями крови алели на снегу. Такая же рябина росла и у Петра в обже. Мстислав, побывав у него, узнал, Оксана ушла в Киев и приняла пострижение. Она просила брата передать князю, чтобы тот простил её. «Но в чём вина Оксаны? Разве в любви грех?» - думал Мстислав. Но если в том грех, то он, князь, в нем больше повинен.
Мстислав старался забыть Оксану, но слишком жива была память о ней. Однажды она приснилась ему. Накануне, проходя мимо рябины, услышал голос Оксаны. Остановился, огляделся - вокруг никого.
А ночью князю приснилось, он в Киеве, в монастыре. Его встретила строгая мать игуменья:
« - У нас нет Оксаны, есть сестра Анна, - сказала она.
Удалилась игуменья, и тут же он увидел Оксану всю в чёрном одеянии.
- Зачем ты явился? - спросила она. - Ты принёс мне лишнее страдание.
Он ответил:
- Почему ты ушла в монастырь, или я не любил тя?
- От любви и скрылась в келье. Я пострижение привяла, очиститься хочу. Уходи и не искушай, не вспоминай меня. Когда ты думаешь обо мне, на душе моей тяжесть, она болит…»
Пробудился Мстислав и долго не открывал глаз, не покидал сон.
Сразу же после утренней трапезы, взяв с собой Хазрета, князь отправился на охоту и неделю не возвращался в Чернигов.
День выдался морозный, хмурый. К обеду подул ветер и пригнал снежную бурю. Мстислав велел поминутно бить в большой колокол. Его мерный звон разносился далеко за Чернигов, облегчая заблудившемуся путнику выйти на дорогу.
Снег замёл всё, превратив и Десну и луга в одно общее поле, коварное, бездорожное, на каком человек легко сбивается с пути…
Буран застал Петра вблизи Чернигова. Он возвращался из Киева с большим коробом соли. Нанял Петра черниговский торговый человек Гараська. Выехали в Киев тремя санями, загрузились, а когда возвращались, Пётр отстал от товарищей - заезжал в монастырь, к Оксане.
Облепленный снегом, он правил теперь, сам не ведая куда, пока не убедился, что ездит по большому кругу. И Пётр дал волю коню. Теперь он и сам был не рад, что надумал повидать сестру. Её проведал, а белая смерть подкараулила его. Выбьется конь из сил, не отыщет дорогу, остановится и занесёт пурга сани и его, Петра. Он уже чувствовал, как холод забирается под тулуп, борода и усы обрастают сосульками. Пётр беззвучно молился. Вдруг ему почудился удар колокола. Он прислушался. Так и есть, звонили где-то в стороне.
- Ну, каурый, вывози! - обрадовался Пётр и направил коня на звуки колокола.
А они всё отчётливей. И лошадь и смерд повеселели…
Через полчаса Пётр въехал на черниговский Подол а без труда отыскал подворье гончара Семена…
Утром пробудился - тишина, и буря не воет, а день солнечный, снег искрится. Решил смерд, прежде чем ехать к купцу, поискать его на торгу. И не ошибся. Пока снимали короб с солью, Пётр по рядам походил. Неожиданно увидел князя. Тот его остановил:
- Как в обже, Пётр?
- Неделю не был.
- Что так?
- Подряжался за солью в Киев.
Мстислав брови поднял:
- Видел?
Пётр кивнул.
- Вспоминала?
- Нет…
Мстислав, не став больше разговаривать, повернулся и покинул торг.
Весной приступили к строительству угловых башен. Начали с левой, от Десны. Заложили основание, а когда оно устоялось, принялись за стены. Башню делали квадратной, двухъярусной, со стрельницами, и получилась она устрашающей.
По замыслу Мстислава, когда мастеровые возведут угловые и воротние башни, их соединят бревенчатыми стенами с забором. По княжеским расчётам, Чернигов должен огородиться новыми укреплениями лета в четыре.
Что ни день, Мстислав на стройке, торопил. Однажды смерды, отбывавшие урок, отказались подвозить кирпич, подступили к Мстиславу:
- Князь, скоро хлеб сеять, а мы иным заняты!
Озлился Мстислав:
- Для меня ли стараетесь? Для Чернигова! Будут крепки стены, и печенеги город не разорят, и ваши деревни устоят, а вас в неволю не погонят…
К концу лета встала первая башня.
В один из первых дней страдника месяца, никому не сказав, куда едет, Мстислав отправился к старому пасечнику. Оставив отрока с конями на опушке, пошёл известной ему тропинкой.
На поляне висел ровный и спокойный гул. Было время роения и доброго взятка. Старик, в чистой, посконной рубахе навыпуск, босиком, переходил от колоды к колоде, проверял, не потянули ль пчелы маточную ячейку. Увидел Мстислава, обрадовался:
- Здрави будь, князь, давно не навещал.
Принёс миску с душистым мёдом, поставил на стол, сел рядом с Мстиславом, а тот долго слушал пчелиный гул. Наконец сказал:
- Хорошо у тя, дед.
- Вишь, как трудятся Божьи угодницы, и всё человеку. Им-то самим много ль надобно?
Поднялся, сходил в избу, поставил жбанчик и глиняные чашки:
- Выпьем, княже, моей медовухи, сладка и хмельна, враз повеселеешь. Да и не печалься, судьба у неё такая, Богу служить, - перевёл пасечник разговор на Оксану.
- Отчего она в монастырь удалилась?..
Старик посмотрел на Мстислава:
- Аль не догадываешься? От своей любви бежала. Её понять можно, кто ты ей? Позабавился и уехал, а она о тебе день и ночь думала.
Замолчал пасечник, и снова только слышится пчелиный гул.
- Может, и права она, - сказал Мстислав. - Не разберусь я в душе своей. У кого совета спросить?
- Жизнь, княже, круто забирает. Любовь не заглядывает, какого ты рода-племени.
- Верно, старик, отец мой, Владимир, от рабыни рождён.
- Князь ли, боярин, смерд аль холоп, все человеки, все Богом созданы. Только одни помнят это, другие забывают…
Поднялся Мстислав:
- Спасибо, старик, за мудрость твою благодарю.
- Наведывайся, княже, ино тропка травой зарастёт. Кому ходить по ней?
Чернигов пробудился со светом утренней зари скрипом отворяемых ворот. В избах и домах загорались лучины, жировые плошки, в хлевах заканчивали утреннюю дойку, в печах разжигали огонь, принимались за дело мастеровые, торговый люд открывал лавки. Раздалось первое постукивание по наковальне, это кто-то из кузнецов разминался. И вот уже задышали мехи, погнали воздух в горно, дымно зачадил посад.
От обжиговых печей потянулся к стройке обоз с кирпичом, прошли с котомками мастеровые каменщики. На огороды, что за стенами города, уходили с мотыгами и плетёными корзинами женщины. Из деревень в город смерды везли всё, что съедал и брал про запас многочисленный городской люд.
С первыми петухами пробудился князь Мстислав. Вчера решил съездить в Переяславль, посмотреть, как воеводствует боярин Роман, не запустил ли город, не в обиде ли на него переяславцы. В Тмутаракани и он, Мстислав, и люд Яном довольны…
Пообещал Добронраве взять её в Переяславль - надо разбудить, пусть собирается. Вышел во двор, отрок с кувшином уже ждал его. Ключевая вода согнала сон, взбодрила. Когда утирался, увидел Добронраву. Она шла от Десны. Пошутил:
- Никак, на свидание ходила, княгинюшка? Либо спала на берегу?
- Да уж, как говаривают, с кем повелась, от того и набралась. - Подошла, похлопала по спине: - Ещё крепок князь.
- Как сказать, был конь, да износился.
- Не жалуйся, ещё не одну заездишь.
- Ой ли! - Мстислав натянул рубаху. - Готова ли в дорогу, княгинюшка?
- Коль берёшь, готова.
- Тогда вели стряпухам кормить нас. Пораньше и выедем. Вон и гридни зашевелились, коней готовят.
Боярин Роман Мстислава не ожидал. А он приехал в самое что ни на есть неподходящее время. Накануне боярин Роман потребовал от уличанских старост собрать мостовую дань с ремесленного и торгового люда. Старосты возмутились: почто вдругорядь берёшь, мы её весной отдали!
Посадник самых крикливых велел в клеть закрыть: посидят, поумнеют. А тут, на тебе, Мстислав явился. Принял баню с дороги, за стол сел, весёлый. Ну что, спрашивает, в Чернигов не тянет ли, не надоели ль гуси переяславские? Потом спросил, где осел печенежин Белибек со своим родом.
Рассказал боярин, что печенеги поселились на краю княжества, ближе к степи. Зимой в избах живут, летом в степи кочуют. Хлеб не сеют и овощи не выращивают.
Не успели оттрапезовать, как в било застучали.
- Почто бьют? - удивился Мстислав.
Выбрались из-за стола, поспешили на площадь. Тут уже народ собрался, шумит, к князю подступают:
- Забери посадника, князь!
- Почто всё разом! - осадил их Мстислав. - Где старосты уличанские?
Выбрался из толпы детина:
- Я сказывать стану. Не по чести боярин Роман воеводствует, старост в клети держит!
- За что? - повернулся Мстислав к боярину.
- На мостовые деньги не собрали.
- Аль дважды в год? - заорала толпа.
- Ты их в своих карманах поищи, боярин!
- Слушай, люд переяславский, - подал снова голос князь, - сам до истины дознаюсь. Заберу я боярина Романа, вам же нового посадника дам!
Разошёлся люд, а Мстислав Хазрета подозвал:
- Останешься на воеводстве в Переяславле, касог, а Марью с Василиской пришлю немедля, им здесь не впервой жить. Верю, Хазрет, не станешь воровством промышлять.
За месяц в Чернигове сдал боярин Роман, осунулся. Стыдно, не ведает за собой вины, и не утаивал он денег из казны. Всю жизнь честью дорожил, и на хазар ходил, и с печенегами бился, и к касогам послом ездил, и в Дикой степи недругов искал. В княжьей дружине с отроков…
А в Переяславле гривны на мостовые требовал, надобно плахи поменять и на торгу, и на въезде. Что же до денег, какие зимой собрали, так на них овёс для коней купили. Он, посадник, этого делать не смел, деньги мостовые есть мостовые, но коль у коней овёс закончился, а в казне на то гривен не оказалось?
Обидно боярину Роману, ведь знали уличанские старосты, куда деньги мостовые трачены, утаили, его винили, а Мстислав им веры дал…
Закончили возводить башню сторожевую, князь мастеровым пир устроил, а на следующий день дружина собралась. Отроки на княжьем дворе пили меды хмельные, пиво горячее, ели сытно, а бояре в гриднице пировали.
Звали и Романа. Не собирался он, да Мстислав прислал гридня сказать: князь кланяется, просит.
За столами собралась вся боярская дружина. Тесно сидят. Роман голову опустил: облыжно оговорён. И не знает боярин, что поздним вечером из Переяславля приехал Хазрет и привёз всю правду с нём: честен боярин Роман, нет на нём воровства, а уличанские старосты с дуру горланили, их на то подбил староста ряда торгового…
Встал Мстислав, и замолчали все, слушают, о чём князь сказывать будет. А он к Роману подошёл с братиной:
- Прости за обиду, боярин Роман. Пустым словам поверил, а о делах твоих добрых забыл. А то князю недостойно и мне в науку. Перед всей дружиной винюсь. Не таи на меня зла. Выпьем, боярин, за мир добрый.
Выпил, дал братину Роману. Пили бояре, прославляли справедливость князя. Рядом с Мстиславом за столом сидел боярин Авдей, ведавший посадской избой. Склонился к нему князь, спросил:
- Всё ли у тя учтено, боярин Авдей, не покрывает ли отрок Никодим, корысти ради, кого из именитых людей черниговских?
Никодим парень молодой, но в силе великой. Ведал он книгами прихода и расхода и, кто дань утаивал либо торговую пошлину недоплачивал, докладывал боярину Авдею. Коли же платить нечем, брал долговую расписку. Перед Никодимом люд черниговский шапку ломит: любую недоимку взыщет, он человек учёный, грамоте обучен, докажи, что не прав.
Авдей бок поросячий отодвинул, губы рукавом вытер:
- Нет, князь, я Никодиму верю.
- То и хорошо. Только слышал, он подношения любит и на трапезу когда зазывают.
- И об этом ведомо мне. Но и посуди, князь, у Никодима ни кола ни двора, а тут накормят и напоят. Но ум он не пропивает.
- Коли так, то и ладно, но от подношений пусть отречётся. Корысть человека съедает, яко ржавина железо.
Когда Мстислав вошёл в горенку, княгиня перед зеркалом усиленно растирала бледное лицо. Ей было зябко, и она куталась в меховую душегрейку. Увидев князя, улыбнулась грустно:
- Я смерть свою чую.
Мстислав обнял её:
- Зачем говоришь такое?
Добронрава головой покачала!
- Нет, не пустое плету. Да и не боюсь её. Сказано в Святом Писании: «Человек подобен дуновению ветра; дни его - как уклоняющаяся тень».
- Не хочу слышать, - рассердился Мстислав. - Почто огорчаешь? Аль мало карал меня Всевышний?
- Полно, не буду.
- Из жизни уйдёшь, на кого меня оставишь?
- Сказывала, забудь, о чём говорила.
Мстислав погладил ей руку:
- Неспокойна душа моя, Добронравушка, мятётся она.
- Тревога какая?
Он плечами пожал.
- Коль не ведаешь, так и отринь волнения. Я своего князя орлом зрю.
Покинул Мстислав горенку, Евпраксия вплыла. В последние годы постарела боярыня, ещё больше раздобрела, а всё такая же белотелая, глаза насмешливые:
- Кукуешь, лапушка, а дни-то какие пригожие, осень листву золотит. Потоптала бы тропинку с девками, зимой в четырёх стенах насидишься…
Добронрава отшутилась:
- Пригож день, да не для меня.
- Что так? К обедне сходим?
- Не сегодня, Евпраксия, завтра…
Но завтра не было. Той ночью Добронрава скончалась.
Со смертью княгини опустели хоромы черниговского князя. Даже в просторной гриднице, где всегда людно, казалось, замерла жизнь. Соберутся дружинники, ходят бесшумно, говорят вполголоса, а о смехе не помыслят.
Пасмурен Мстислав, неразговорчив. Духовник Кирилл зашёл как-то к нему, сказал:
- Все мы скорбим о княгине, но Господь отвёл каждому свой срок. У княгини он окончился, настанет и наш час, а потому воспринимай всё терпеливо. Помни, жизнь суета сует.
Мстислав ответил с горечью:
- Отец Кирилл, ты мой духовник, а посему те знать велено, ропщу ли я? Когда у меня забрали сына, я ль не терпел? Теперь меня лишили жены, и я смиренен. Но устал я ныне и одинок. Одного прошу у Создателя, пусть возьмёт меня к сыну и жене. О скорейшей смерти молю.
- Смерть каждого сыщет, мой сын, но не всякий принимает её достойно. Не ропщи, как бы ни горько было на душе. Помни, ты князь! - Священник поднял палец: - Князь Мстислав, каковой имя Храброго носит…
Долгой и утомительной показалась Мстиславу та зима. Лишь по весне чуть ожил и решил послать в Киев, к Ярославу, гонца, звать брата в Любеч.
В ста вёрстах от Киева вверх по Днепру, а от Чернигова в двадцати вёрстах по лесным дорогам встал с древ» них времён Любеч, древний город Черниговской земли.
Ещё при князе Олеге ходили с ним любечцы на Царьград, а любечские гости вели торг широко и достигали стран Востока и скандинавских земель. Из Любеча вышел мирской человек Антоний. Много исходив, попал он на гору Афонскую, в монастырь, а приняв пострижение, монах Антоний вернулся в Киев и основал Киево-Печерскую Лавру.
Стоял Любеч на приднепровском холме, окружённый бревенчатыми стенами. Мимо катил воды Днепр, лизал поросший высокой травой берег, волнами плескал в потемневший от времени причал.
Жмутся к холму избы посада, лезут к кремлёвским стенам. А вокруг города леса глухие, нехоженые, редкие деревни, поляны с посевами. По осени смерды подсекают деревья, валят, сжигают, чтобы на новых пахотных землях родились хлеба.
Третьи сутки ждёт Мстислав брата. Ночами не спалось. От башни к башне перекликались караульные:
- Лю-ю-беч!
Грустно Мстиславу, невесёлый разговор предстоит. Однако рано или поздно, а говорить об этом надо. Теперь, когда остался один, настала пора волю свою изъявить.
Перед утром забылся в коротком и тяжёлом сне. Увидел Добронраву такой, какой она была в Тмутаракани, молодой, красивой. Он знал, её уже нет в живых, звал, но она ушла, не оглянулась.
Пробудился Мстислав, в окно рассвет пробивается. Храпит славший у самой двери на войлоке отрок. Повернулся на бок, затих. Под лавкой пискнул мышонок. Скрипнули рассохшиеся половицы. Может, это домовой ходит?
Мстислав встал, растолкал отрока!
- Узнай, что слышно о князе киевском.
Умчался отрок, а князь, натянув порты и обув сапоги, умылся. Надев рубаху, подпоясался и, расчесав волосы костяным гребнем, выбрался во двор.
Прибежал отрок, ещё издали крикнул:
- Ладья князя киевского вёрстах в восьми от Любеча. С заставы весть!
- Буди гридней да поднимай посадника, пусть стряпух торопит, ино князь приплывёт, а трапеза ещё не готова.
Ладья со спущенными парусами ткнулась о причал, и тотчас стоявший у борта Ярослав очутился на берегу, в объятиях брата.
- Скорбь твою разделяю, Мстислав, - сказал князь киевский. - Тяжела утрата.
- Разумом понимаю, но сердцем не воспринимаю, - ответил Мстислав.
Братья медленно двинулись к воротам любечского кремля. Ярослав краем глаза успел разглядеть, как постарел Мстислав. Не тот, какой из Тмутаракани пришёл…
Князья сидели в гриднице, за столами, с ними десятка два бояр черниговских и киевских. Ели и пили бояре, а братья вели неторопкий разговор, склонившись голова к голове. Но вот поднялся Мстислав, повернулся к боярам:
- Слушайте слово моё!
Бояре жевать перестали, к князю черниговскому всё внимание, а тот продолжал:
- Жизнь человека подобна свече горящей, оплывёт воск, и гаснет она. Настаёт час оплавиться моей свече. И когда такое случится, вы придёте, бояре черниговские, к брату моему и скажете: ушёл из жизни князь Мстислав, прими его землю, княжество Черниговское и Тмутараканское на себя. Знайте, бояре, киевский князь о Руси боле меня радеет. Слышите, о чём речь веду?
- Слышим!
- Пусть по твой воле будет, князь Мстислав!
Не успел Мстислав сесть, как заговорил Ярослав:
- Живи, брате, долго. А что назвал меня радетелем земли нашей, так и ты о ней не мене моего печёшься… Теперь послушай и ты и вы, бояре, моего слова. Все мы во власти Бога, и ежели он приберёт меня прежде брата, то завещаю Русь Киевскую уделами сыновьям, ты же, Мстислав, будешь им вместо отца…
- Быть по сему! - поддержали Ярослава киевские бояре.
Не успели князья Любеч покинуть, как стало известно: печенеги землю полян разорили, но были остановлены киевским воеводой Александром и повернули назад.
- Запамятовали печенеги урок, - сказал Мстислав, - не грех повторить.
Разъехались князья. Мстислав утром Любеч покинул, а к исходу дня уже въехал в черниговские ворота…
В тот же вечер явился на княжьем дворе Белибей и направился к палатам. У красного крыльца ему преградил дорогу рослый гридин с копьём и щитом на руке.
- Куда прёшь? - спросил грозно.
- Конязя Мстисляба видеть.
- Хе, ты кто, князь?
Но тут Белибека Мстислав окликнул. Он спустился с крыльца, подошёл:
- Здравствуй, сотник. Стряслось что?
- Орда Булана к Дону откочёвывает.
- Почто хану в днепровском гирле не сидится?
- Хана Мамлыка остерегается.
- Три лета Булан не ходил на Русь, а ныне сызнова на разбои потянуло. Не опасается половцев?
Белибек плечами пожал:
- Не верит, что они в нашу степь явятся. Их место за Итилем.
- Ты, Белибек, коли сумеешь, передай Булану, за полян проучу его, и впредь пусть знает, за разбои на Руси сурово карают.
С высоты седла Булан всматривался в степь. Последние стада и табуны были далеко впереди, и уже не слышалось их рёва и ржания, а мимо хана катились и скрипели высокие двухколёсные телеги и войлочные кибитки, скакали печенеги, прикрывавшие орду. Опережая улус, прошёл тумен Затара.
Булан опасается хана Мамлыка. Вражда между их улусами старая, ещё с молодых лет отца Булана и отца Мамлыка.
Орда Мамлыка многочисленней, и Булан боится её. На совете кто-то из мурз напомнил о половцах, но хан ответил:
- Половцы далеко, а Мамлык рядом.
Из-под мохнатых бровей Булан оглядывает степь. В эту весеннюю пору она в сочной зелени и многоцветье. Но сегодня степь выбили табуны и стада. Минет два-три дня, и трава поднимется…
Позади Булана верная стража. Стража оберегает и ханские вежи, юрты его жён. Недавно Затар водил тумен к урусам и привёз Булану новую жену, совсем девочку. Она живёт в той белой юрте, поставленной на колеса. Девочку зовут Лада, и она напоминает хану молодую луну.
Булан думает: после трёх лет, когда печенеги не совершали набеги на Урусию, настало время орды, и набег Затара тому подтверждение. Печенеги вернулись с хорошей добычей.
Булан смотрит на солнце. Оно краем коснулось степи. Поманив начальника стражи, хан велит ему ставить на ночь юрту.
Весь вечер Мстислав возвращался к разговору с Белибеком. Неспроста приезжал сотник, чует или знает что- то. А ночью пришла догадка, не надумал ли Булан напасть на Черниговское княжество?
Утром созвал воевод и, когда собрались, сказал:
- Ждите печенегов. Они мыслят нас врасплох застать, а мы их встретим сами.
Тумен Затара, переправившись через Днепр и пройдя вёрст тридцать на восток, резко повернул на север. Сотня за сотней шли печенеги, не зная устали. Ночами делали короткие привалы и скакали небесным молочным шляхом, что так щедро указывал дорогу на Урусию.
Став темником, Затар продолжал оставаться воином. Вместе со всеми он спал на траве, согревался у общего костра и ел из одного казана. Хан сделал темника своим любимцем, но Затар не засиживается в его юрте. Мягким ханским подушкам темник предпочитает пропахшее конским потом седло. Затар любит запах лошади, он сопровождает его от рождения.
Ночами атар слушал музыку степи и смотрел в небо. Россыпь звёзд и Молочный Путь. Он приведёт Затара в Черниговскую Русь. Ещё один конный переход, и он, Затар, окажется в княжестве Мстисляба. Черниговский князь не ожидает печенегов. Тумен Затара, как небесная молния, разрежет княжество, овладеет Переяславлем и Черниговом. А что Мстисляб? Этот конязь смел, и у Затара с черниговским князем свои счёты. Темник не забыл, как Мстисляб побил орду на Дону.
Затар сидит, скрестив руки. Теперь он думает о Булане. Его милостью он стал темником. Но от милости до гнева так близко, что Затар об этом не хочет и задумываться…
Небо засерело, и звёзды гасли.
- Пора, - сказал Затар, и загудели трубы.
Печенежский стан пришёл в движение.
Пять тысяч идут с темником Затаром. Пять тысяч воинов готовы по первому зову броситься в бой. Пять тысяч печенегов ищут добычи.
Утреннее солнце выгрело землю, остывшую за ночь, осушило росу. День обещал быть жарким. Затар молчит, он весь во внимании. Скоро начало Черниговскому княжеству. Печенеги вторгнутся неожиданно, и это успех. Горящие города и деревни будут сопровождать тумен. Для темника плач врага - сладкая музыка. Печенег не должен знать жалости.
К полудню Затар подозвал тысячников:
- Когда мы вступим в Урусию, ты, Сурхан, повернёшь на Переяславль, а вас, - темник повернулся к остальным тысячникам, - я поведу на Чернигов. Мы разорим его, пока не опомнился конязь Мстисляб…
Так распорядился темник Затар, и не думал он, что черниговский князь опередил его…
Боярин Роман, воевода засадного полка, подъехал к Мстиславу:
- Ударим, князь, по степнякам, когда они становищем на отдых расположатся, посечём сонных.
- Негоже, боярин, врасплох нападать, тем паче на сонных. Дадим врагу изготовиться. Коль нападём коварно, стяги и хоругви наши позором покроем. Померяемся силой…
Время на вторую половину дня перевалило. Ертаулы донесли, орда на подходе. Изготовились полки. По крыльям, но чтобы не мешать конным, выдвинулись пешие лучники. Князь наказал им:
- Разите издали стрелами дальнего боя, а как конные с конными сойдутся, тут и вы в копья ударите. С крылов их, с крылов. А ты, боярин Роман, не торопись, Засадному полку сам знак подам…
И сызнова ертаульные с донесением: печенеги пятью тысячами идут.
- Немалая сила ломит! - воскликнул боярин Иван.
- Нам ли, воевода, печенегов бояться? - Мстислав тыльной стороной ладони вытер лоб.
- Да уж Бог не выдаст!
- Ежели так, то и примем бой.
Издалека чёрной тучей надвигалось печенежское войско. Видно, как скачет тысяча за тысячей. Всё ближе и ближе тумен, и скоро он оказался в полете стрелы. Мстислав повернулся к дружине и ополченцам:
- Аль не бивали мы поганых числом поболе?
- Бивали, князь!
- Так и с Богом!
- С Богом! - ответили ему.
Пустили лучники рой стрел. И ещё раз, и ещё…
- Потягаем, братья! - воскликнул князь.
Запели трубы, подняли знаменосцы червлёные стяги и святые хоругви, и выехали полки из подлеска. Обнажив мечи и выставив копья, двинулись навстречу печенегам.
Завыли, завизжали степняки, ударили на скаку. Зазвенела сталь, дико заржали кони, закричали под копытами раненые…
Люто бьются печенеги, яро рубятся русичи, и, подбадривая, от крыла к крылу перекатывается:
- Чер-ни-гов!
- Пе-ре-яс-ла-авль!
- Пу-ти-ивль!
- Лю-беч!
С крыльев наседают на печенегов пешие переяславские ратники, разят копьями, прикрываются щитами.
Четыре тысячника ведут бой, последнюю тысячу Затар поведёт сам, когда князь выпустит засадный полк. Затар всматривается в сражение. Ещё немного, и сломятся урусы. Но почему Мстисляб не выпускает засадный полк? А может, он вывел его со всеми?
И тогда Затар решается. Он подал знак, и последняя тысяча ринулась в сражение. Гнётся к гриве темник, поёт в ушах ветер. Глазами выискивает Затар жертву.
Врезались! Дыбятся кони, грызут друг друга, крики и звон не умолкают. И тут, когда, казалось, иссякли силы черниговцев, с грозным рёвом из леса вывалился засадный полк. Ударил, смял тумен, и побежали печенеги.
Гнали их черниговцы, и только ночь остановила преследование.
Отбросили печенегов, отошла орда к Дону, а на правобережье Днепра пришёл улус хана Мамлыка. К осени печенеги Мамлыка ворвались в Киевскую Русь, достали до Подола. Уговорились Мстислав с Ярославом будущей весной сообща идти в Дикую степь и разорить становище Мамлыка…
В тот год 6544-й от сотворения мира, а от Рождества Христова 1036-й осень стояла сухая и тёплая. Леса ещё не сбросили листву, а караваны птиц сбивались в стаи. В один из таких дней Мстислав отправился на охоту…
Минула неделя, привезли князя тяжко больного, едва на коне сидел. Уложили в опочивальне на лавку. Явился духовник Кирилл, епископ Киприан, бояре. Собрались в гриднице дружинники, у красного крыльца челядь столпилась.
Дело к ночи, зажгли в опочивальне свечи, а в гриднице и во дворе факелы. Тихо, даже караульные на стенах не перекликаются.
Лежит князь, дышит тяжело, со свистом. В полночь открыл глаза, прислушался. Спросил с трудом:
- Почто сторожи не слышу?
Боярин Димитрий в гридницу вышел, шепнул отроку, тот из хором выскочил, а вскоре от башни к башне раздавалось:
- Чер-ни-го-ов!
Мстислав оживился. Едва заметная улыбка промелькнула на губах. Повёл взглядом по стоявшим рядом, прошептал:
- Кончается жизнь суетная… К разуму вашему взываю, бояре, над всей землёй нашей единому князю быть, Ярославу. Признайте его, бояре…
Закрыл глаза, сознание покинуло его. К утру князя черниговского и тмутараканского не стало. Вышел в гридницу епископ Киприан, воздел руки:
Вознеслась душа буй тура, храброго князя Мсти слава, не стало ратоборца земли Русской!