Нет человеку покоя, будет ли покой земле Русской?

1

ни ехали впосолонь[143] по землям, где жили смерды, засевавшие свои поля житом и бравшие с них щедрые урожаи. Их села разоряла шляхта. Рыцари польского короля грабили мужицкие хозяйства, именовали крестьян холопами и взимали с них непомерную дань. Тем бы смердам единиться, взять в руки топоры и вилы да встретить притеснителей, но мужики терпеливы.

Шли полки русичей сначала по местам, куда ляхи не доставали. Здесь ратники видели белые, весёлые мазанки, крытые снопами соломы, клуни, дворы, обнесённые плетнями, сады в цветенье. Русские дружины встречали с радостью.

Тетерев перешли на бродах. Берега местами каменистые, местами пологие. Иногда река пробивалась словно сквозь скалистое ущелье. Нередко к самому Тетереву подступали сосновые леса. Если попадались мостки, то разрушенные.

- Куда шляхта доставала! - гневно говорил Мстислав.

- То, брате, дела их коротких набегов, а когда увидишь деревни, где они хозяйничают, сердце кровью обольётся. Для ляха смерд быдло, холоп. В великой скудости живёт у них народ.

Дорога вилась полями с зеленями жита, лесными островками, иногда виделись на буграх ветряные мельницы, стоявшие на высоких срубах. Они лениво ворочали огромными крыльями.

На ночлег остановились в полупустом селе. Вскоре к княжьим шатрам подошли селяне, десятка два мужиков и баб, столпились. Вышли к ним князья, Ярослав спросил:

- Какие обиды принесли, крестьяне?

Скинули смерды шапки, поклонились поясно. Наперёд толпы выступил седой староста в холщовой рубахе и таких же штанах.

- Говори, Митрофан, от всего мира сказывай? - раздались голоса.

- Какое глумление от ляхов терпим!

Староста бороду пригладил, заговорил:

- О чём и сказывать, аль князья сами не видят? Села наши испокон Русью Киевской именовались, Киеву мы и дань платили, так отчего же поляки над нами насилие творят? У кого нам защиту искать, аль у Руси от времён князя Владимира Святославича силы поубавилось?

И снова толпа зашумела:

- На поругание покинули!

- Обнищали вконец! - кричали бабы. - Ты, княже, милостивец, по дворам пойди, все ляхи забрали, никакой живности не осталось.

- Поросячьего визга не слышно!

- Чуешь, о чём люд глаголет, князь Ярослав? - спросил староста.

Нахмурился Мстислав, покраснел от гнева:

- А вы почто выю гнули, аль у вас топоров нет?

Смолкли смерды, экий строгий черниговский князь!

Староста затылок потёр, плечами пожал:

- Да и о чём молвить, княже, может, и есть за нами вина, а в твоих словах правда, один за другого прятались, ждали, кто первый начнёт, ляхи тем и пользовались.

- Да ведь они нежданно набегали! - зашумели мужики.

И потребовали:

- Принимайте, князья, нас в ополчение, долготерпению нашему конец настал!

Тут снова Мстислав заговорил:

- Вот что, мужики, нынче без вас управимся, но коли случится нужда, позовём.

- Кличь, князь, враз явимся!

Ярослав пальцы за пояс рубахи засунул, голос подал:

- Вас, мужики, хозяйство ждёт. А обида ваша справедливая, много бед причинили вам ляхи, но не по нашей вине. Не мы Русь в смуту ввергли, а Святополк с королём Болеславом, ляхи и поныне в Червенской земле панствуют. Потому и идём мы с Мстиславом справедливость восстановить.

- Дай то Бог, князь! За то тебе и брату твоему кланяемся, - промолвил староста. - А работать мы горазды, нам бы от разора защиту.

- Для того и пришли, - сказал Мстислав. - И Киев, и Чернигов с Новгородом за вас постоят.

Разошлись смерды. Глядя им вслед, Мстислав промолвил:

- Терпение великое у них, но то до поры.

- Стоит кому-то начать, и тогда заполыхает, - согласился с ним Ярослав. - Мужик во гневе страшен. Я, брате, бунта смердов опасаюсь, ежели поднимутся - и за стенами городскими не удержаться.

- Не зли смерда поборами. Иной раз возьмёшь лишку, два, а в третий и брать нечего.

Ярослав бородку потеребил:

- А бояр и дружину тоже не обижай. Так у кого же возьмёшь, коли не у смерда?

- Ужли мало имеет Киев от гостей иноземных? Да и от ремесленного люда. Я ль не беру у смерда? Речь о мере!

Ярослав промолчал, и братья разошлись по шатрам.

В старом королевском замке, что в Гнезно, переполох. Русь идёт. Она перевалила рубеж, какой покойный король! Болеслав указал, а он червенские города за королевством числил.

Король Мечислав встревожен. Тщедушный и хилый, от отца Болеслава ничего не взял, ни обличья, ни храбростью, он метался по замку, бранился. Мечислав разослал гонцов по всей Польше, созывал рыцарей в Гнезно, но шляхта не торопилась.

Король просил архиепископа усовестить рыцарей, требовал поспешать, но шляхтичи съезжались неохотно. Мечислав нервничал:

- Вельможные паны ждут, когда их петух в зад клюнет.

Визгливый голос короля разносился по замку. Шляхтичи посмеивались:

- Матка бозка, не круль, подсвинок.

- И как его круль зачинал? Але пузо ему мешало?

Шляхтичей не слишком страшили русские полки. Разве не королевское войско прошло от моря и до моря и не оно ли поило коней в Днепре? А потому рыцари не спешили. Успеется. У шляхтичей свои заботы, холопы по воеводствам взбунтовались, и рыцари, какие уже приехали в Гнезно, не о русской рати говорили, а как холопов усмирить.

Шумные, задиристые паны собирались группами, грозились поучить холопов и русских князей. Вельможный пан Лещинский, перепившись сливовицы, бродил по замку, щёлкал бичом:

- Панове, этим батогом я хлестал холопов, теперь буду поучать Ярослава и Мстислава.

Хохотали шляхтичи, улыбался король, жеманничали красавицы из королевской свиты; ах, какой весёлый и храбрый пан Лещинский…

Медленно съезжались рыцари, и Мечислав бранился:

- Русские дружины уже топчут землю королевства, а гридни скоро встанут на постой в наших замках, но паны вельможные забыли о шляхетском гоноре[144]. Раньше с крулем Болеславом копыта наших коней стучали по мостовым Киева, а сегодня рыцари готовы открыть ворота Кракова и Варшавы русским князьям.

- Так то при Болеславе! - выкрикнул один из шляхтичей.

Мечислав посмотрел на него с презрением.

- Ясновельможный круль, - зашумели паны, - воевода перемышльский, рыцарь из рыцарей, и он уже выступил на русичей. Воевода погонит их, как стадо на бойню!

Но Мечислав не успокаивался, ему ли не знать, какое воинство у воеводы перемышльского, и он сызнова рассылал гонцов по всему королевству, бранился при свите:

- Пся крев, сто чертей им в зубы, прилипли гузнами к лавкам!

В переходах король столкнулся с Марысей. Уехав из Турова, она так и прижилась в Гнезно. Спросил раздражённо:

- У вельможной пани нет забот? - Мечислав сестру не любил.

- Ясновельможный круль забыл, я не пани, я княгиня.

Король вспылил:

- Вельможная княгиня, лишённая деверями княжества?

- Ясновельможный круль, может, вспомнит, что у нас одна кровь, кровь круля Болеслава Храброго.

- Что вы хотите этим сказать?

- Я напоминаю вам, ясновельможный круль, что ваш и мой отец в таких случаях встречали врага в седле, и рыцари не скрывались от него, как трусливые мыши.

- О, Езус Мария! - воскликнул король. - Если бы вы, ясновельможная княгиня, не были моей сестрой, я бы приказал бросить вас в тюрьму.

- Если бы, ясновельможный круль, я была мужчиной, то обнажила бы саблю против врага, какой уже вступил в ваше королевство. Вы же предпочитаете оскорблять свою сестру.

И гордо прошла мимо.

Дружины дошли до Теребовля. Город прикрывал ворота между Западным и Южным Бугом. Не дожидаясь подхода русских полков, воевода теребовльский бежал в Гнезно.

От Теребовля дороги вели на Белз и Червень, на Перемышль и в Галичину.

В золототканом шатре киевского князя собрались на раду все военачальники. Ярослав сидел в торце стола, в походном креслице, обшитом красным аксамитом, и слушал Мстислава.

- Здесь земля дулебов, и вы, воеводы, видите, как им горько живётся под ляхами, - говорил черниговский князь. - Так молвите, куда повернём, где встретим королевское воинство?

Задумались воеводы. Заманчива дорога на Белз и Червень, ни переправ, ни больших сил королевского войска, а когда Мечислав подойдёт, к тому времени дружины русичей уже займут те города. Ко всему рядом Владимир-Волынский. К этому пути и склонялись воеводы. Ярослав с ними согласился. Но Мстислав предложил иной план.

- Я мыслю, - сказал он, - киевляне и новгородцы с обозом на Белз и Червень двинутся, а черниговцы на Перемышль и Сандомир направятся. А как король из Гнезно выступит, мы его двумя руками и схватим.

Черниговцы пойдут бея обоза, налегке, с поводными лошадьми. Когда киевляне и новгородцы возьмут Червень, они оставят в нем обоз и налегке двинутся к Сандомиру. Там мы и единимся и, ежели к тому времени король не запросит пощады, достанем и в Гнезно.

Киевский воевода Будый засомневался:

- А коль мы замешкаемся и Мечислав всей силой на тя, князь, навалится, не выстоять черниговцам.

Мстислав ответил:

- Мыслю, как король своё рыцарство собирает, мы успеем единиться. Ну, а коли случится задержка, черниговцы первый удар на себя примут. Ты же, воевода Будый, поспешай.

- Быть по-твоему, Мстислав, - поддержал брата Ярослав.

- Разумно, - согласились воеводы.

- Коли так, не станем время терять, - заявил Мстислав.

2

Добронрава сидела перед настольным зеркалом и костяным гребнем расчёсывала волосы. Зеркало - подарок Саввы. Он привёз его, когда приезжал в Чернигов. Савва купил зеркало в Царьграде, а туда оно попало от венецианских гостей. Савва подарил ей и это ожерелье. Княгиня трогает камни в золотой оправе, любуется изумрудом.

Вспомнила Савву, у неё потеплело на душе. Добрый товарищ Савва, добрый друг детства. Он любил её и, кажется, любит и сегодня.

Неожиданно перехватило дыхание, и сердце словно опрокинулось. Рука с гребнем задрожала. Добронрава закрыла глаза, долго сидела недвижимо. Постепенно дыхание наладилось, и сердце заработало ровно. Добронрава вернулась к прежним мыслям. Последнее письмо от Мстислава она получила, когда полки вступили в Червонную Русь. Княгиня прочитала письмо, не призывая в помощь духовника. Вернётся Мстислав, удивится, Добронрава не только грамоту одолела, но и цифирь познала. Она сама с тем гонцом и грамоту князю отписала, в ней уведомила, что нынешним летом гости из Упландии приплывали, а строители завершили каменные воротние башни. Боярыня Евпраксия князю кланяется, а боярин Димитрий в рвении даже дома гость редкий…

Письмо получилось длинным, но Добронрава тешила себя тем, что Мстислав сам разберётся, где в нем главное.

Вплыла Евпраксия, заплела княгине косу. И они направились в церковь. На паперти нищие стучали кружка Г юродивый тряс веригами, цепи позванивали, а юродивый выкрикивал что-то бессвязное. Раздала княгиня подаяние, встала у алтаря. Служб, правил епископ черниговский. Добронрава молилась истово, прося у Бога победы русскому воинству и скорого возвращения ратников.

По всей низине приднепровского правобережья вежи улуса орды хана Булана. Юрты и кибитки, костры и прокопчённые казаны на таганах, бродящие по становищу перепившиеся хмельного кумыса печенегу. Бесчисленные табуны и стада, отары овец, всё, чем торгуют печенеги с Русью и Херсонесом, ревело и ржало, радуя кочевников. Старый мурза Маджар, в сальном халате, сидел у своей юрты, поджав ноги в потягивая яз серебряной пиалы кумыс, сам с собой рассуждал вслух о превратности бытия. Успев выругать самую молодую жену, какая, по своему неразумению, подала ему недоваренное мясо, он вдруг вспомнил, как накануне музы и беки убеждали хана совершить набег на Русь, соблазняя хана тем, что Мстислав я Ярослав сейчас в Червонной Руси. Булан отмалчивался, но ханские советники так насели на него что он заколебался. Жадные глаза мурз и беков разгорались, когда они вели речи о несметных богатствах, какими печенеги набьют свои саквы в Кие-городе. Может, хан и не устоял бы, не остуди его старый Маджар. Он сказал: - Вы забыли о конязе Мстислябе, какой разорил наш улус на Дону. Тогда мы знали, куда нам откочевать, но где найдём мы теперь степь, какая укроет нас от гнева черниговского конязя? Замолкли ханские советники, только самые горячие ещё продолжал» ворчать, словно псы, обгладывающие кость… Маджар выпил ещё одну пиалу хмельного кумыса и, раскачиваясь, замурлыкал. Он пел о степи и сочных травах, где пасутся табуны, о дойных кобылицах, дающих печенегу кумыс, о кибитке, в какой кочует семья печенега, и его ловких жёнах, какие не подают печенегу сырое мясо… Маджар слышал, ханские советники попрекают его в трусости. Но эти мурзы в беки думают не головой, а тем местом, на котором сидят. Они привезут из Урусии золото и меха, урусских красавиц, подобных степным кобылицам, но они не успеют их объездить, как храбрый Мстисляб ворвётся в Приднепровье. Молодая лошадь-двухлетка, отбившись от табуна, носилась по стойбищу, играла. Она чем-то напомнила Маджару его старшую жену в молодости. - Хе, - сказал Маджар, - такой же стройной и горячей была Айгун. Теперь она еле передвигает ногами. И эта кобылица, если не попадёт под нож, в старости будет такой же, как Айгун.

Лето выдалось сухое, жаркое, не спасала даже ночь. Земля не успевала остыть, и уже с утра делалось знойно. Полки черниговцев делали короткие привалы. Они спешили. Ертаулы донесли, король выступил из Гнезно, и с ним многочисленное воинство. Но рыцари двигались медленно, их задерживала холопская смута. По пути шляхтичи расправлялись с непокорными, рубили им головы, сажали на кол. Мстислава охватывал гнев. - Слыхивали, русичи, как славяне над славянами глумятся? Поторопимся и вложим всю нашу злость в руку, какая меч держит! Перемышль не сопротивлялся. Воевода перемышльский, грозивший остановить полки русичей, бежал с такой поспешностью, что бросил в своих хоромах зимнюю одежду. С полком шляхтичей он направился к королю, в Гнезно. Открыл Перемышль ворота, но князь Мстислав в город не вступил, обошёл стороной: - Час пировать не настал, старейшины, король с шляхетством в Червонной Руси народ казнит. Одолеем Мечислава с рыцарями и справим тризну по замученному люду. И повёл Мстислав черниговцев на Сандомнр.

Переправившись через Вислу, черниговцы взяли Сандомир и спиной прижались к реке. Впереди и справа лежало открытое поле, местами изрезанное оврагами, слева лесок, где Мстислав укрыл засадный полк. Князь напутствовал Василька: - Сам зри, когда нора настанет. Помни, от тебя победа зависит. А воеводам сказал: - Король мыслит, пока черниговцы с киевлянами и новгородцами не соединились, порознь нас бить. Может, дождёмся князя Ярослава, он Белз и Червень взял, а теперь к нам пойдёт? Спросил Мстислав, но воеводы в один голос. - Дадим бой королю! Король вёл на черниговцев всё шляхетское войско, ляхов и мазовшан, куявов и иное рыцарство со всей Польши Сошлись, как на праздник, гремели доспехи, блистала броня. Многоголосое панцирное воинство двигалось к Сандомиру. Гонористые, в красных, зелёных, синих, голубых и белых лёгких жупанах, в шапках отороченных мехом, паны были уверены в победе. Они бранили жару и варились в сёдлах. Рыцари жаждали боя.

Мстислав смотрел на приближающееся королевское войско Вскоре его разноцветье затопило поле. Поляки двигались сплошной стеной. Закованные в латы конные рыцари, мелкопоместная шляхта составляла пешее воинство. Они прикрывались щитами. Издалека казалось - на черниговцев катится сплошной вал, неупорядоченный, неорганизованный. Но Мстислав знал, это видимость. Там у врага, каждый имел своё место: воеводы познаньский братиславский, гданьский, краковский, перемышльский сандомирский со своими отрядами Такому строю их учил Болеслав и одерживал победы. Когда огромная, закованная в железо лава накатывалась на врага, она раздавливала его, заставляла дрогнуть в страхе, обращала в бегство. Мстислав думал: сейчас главное выдержать первый натиск, устоять, но не ожидать, пока эта масса накатится на тебя в подомнёт. Надо двинуться на неё раньше. Позади князя большой полк, на крыльях полки правой и левой руки. Замерли черниговцы, ждут. Ревёт многотысячное королевское войско. Оно всё ближе и ближе. Кони идут на рысях. И тут разорвались тучи, открыв яркое солнце. Радостно закричали гридни: - Солнце. Даже Бог предвещает победу! - Ты чуешь, князь, голос ратников? Пойдём! - Погоди, как с бега на шаг перейдут. - Напред! - брали ляхи. - Напред![145] Королевское войско замедлило бег, и тут Мстислав поднял меч: - Вперёд! За Русь! - За Русь! - разнеслось над полками. Высоко подняли хоругви и червлёные прапоры, заблестели мечи. Колыхнулось войско, и ринулись на врага конные черниговские полки. Загудела земля под копытами. Выдохнули гридни разом: - А-а-а! В обхват, подковой пошли. Сшиблись, зазвенела сталь, бряцали мечи о сабли, дико ржали кони, падали под копыта раненые. Рубились зло, отчаянно, в такой тесноте, что лучники не могли стрел пускать. Польские воеводы подбадривали своих: - Рыцежи! Отвежно! - Смяло! Смяло! И дрались смело. Заметили Мстислава, попытались пробиться к нему: - Споглядас, кнезь! Мстислава гридни прикрыли, взяли в кольца. Руки устали мечи держать, наседают рыцари, рубятся гридни. Стоят черниговцы. Мечутся по полю кони без всадников. Из леска Васильку видно всё сражение. Вон сдерживает ляхов полк левой руки. Василько даже Хазрета разглядел. Лихо рубится касог. А вон, в самой гуще Мстислав. - За Русь! - слышатся голоса черниговцев. - Напшуд! - кричат шляхтичи. - Пора, чего стоим, воевода? - требуют гридни засадного полка. Но Василько отмалчивается. Он видел: час не настал, когда надо бросить полк в бой. Сейчас он ещё не будет тем разновесом, какой качнёт чашу в пользу черниговцев. - За отечество! - неслось над полем. - Погром! Вот уже изогнулось правое крыло черниговцев, наседают ляхи. Боярин Иван мечом потрясает, взывает к гридням: - Не отдадим ляхам Червонную Русь! И выровнялось правое крыло, а вскоре в сами изогнули рыцарей. В гуще боя незаметно, как дрогнули рыцари. Но Василько уловил, заколебалась чаша весов, и тогда тронул коня: - Пробил и наш час, гридни! И, ломая ветки, вынесся из леса засадный полк, ударили в правое крыло польского войска, и не выдержали шляхтичи, побежали с криком: - Окронжают! Тут и большой полк, и полк правой руки насели, погнали рыцарей. Не дождавшись конца сражения, король первым покинул поле боя.

Разгорячённые сражением возвращались черниговцы, преследовавшие противника. Собирались у княжьего шатра, где, спешившись, их ожидал Мстислав. Он обнимал воевод, приговаривал: - Благодарю, боярин Иван. Благодарю, боярин Семён! Воевода, боярин Хазрет, благодарю! И вдруг поднял брови: - Не вижу воеводы Василька? Где Василько? - Может, из преследования ещё не воротился? - промолвил боярин Иван. - Кто видел воеводу засадного полка? - обратился Мстислав к гридням. Тут начали припоминать. Кто-то сказал, что видел, как воевода рубился с насевшими на него шляхтичами. Кинулись искать в том месте, на какое указал гридин. Василько лежал среди убитых. Он ещё дышал, но жизнь покидала его. Мстислав опустился на колени, поднял ему голову, поцеловал: - Спасибо, тебе, Василько, ты принёс победу. Утирали слёзы гридни. Василько поманил Хазрета и, когда тот наклонился, пожал руку. Касог сказал: - Живи, брат. - Нет, - повёл головой Василько и, вздохнув, шепнул. - Василиску я Марью на тебя оставляю, слышишь, Хазрет? - Слышу, Василько… К вечеру он скончался.

3

Хоронили убитых, раненых на Русь, в Чернигов повезли. Подошли к Сандомиру киевляне и новгородцы, справили тризну. - Помянем тех, кто уже никогда не сядет в седло, - говорил черниговский князь. - Воеводу Василька помянем. Уложили погибших в одну братскую могилу, пригнала к яме пленных ляхов. Толпились рыцари в страхе. Ладо Мстислава исказил гнев: - Глядите, паны вельможные, рыцари короля Мечислава, эти гридни пришли не на вашу землю я не ваше воевать, а своё воротить. Впредь, обнажая меч, думайте. Сегодня мы вас пощадим, но вдругорядь предадим смерти. - И отвернулся: - Уведите их… Пили гридни вино из замшелых бочек сандомирского воеводы, поливали вином холм, клали на него куски жареного мяса. Отошёл Хазрет к лесу, прижался к сосне. Хотелось плаката», но слез не было. Сколько себя помнил, не плакал никогда. Подошёл Мстислав, сказал задумчив»: - Мы с Васильком с отроческих лет вместе, что Марье скажу? - Я скажу, князь. Вырастет Василиска, и ей скажу.

В начале лета на Черниговщину подули горячие ветры. Зной и суховей сделали злое дело. Пожелтели хлеба, высох ж налившийся колос. Страх охватил люд. Глад и мор надвигалась на черниговцев. Пётр обходил лесные поляны, засеянные озимой рожью и ячменём, подолгу стоял у жердевых оград и думал о том, что зимой явится о полюдьем княжий боярин, заберёт дань, а надо ещё сохранить зерно на семена. Для себя же придётся подмешивать в муку толчёную кору и жёлуди. С сыновьями косили по лесу траву, где не пересохла, заготавливали сено. Оксана ходила за грибами, но если попадался какой, то непременно червивый. Зашла как-то на пасеку, старик пожаловался, взятка нет и пчелы злые, зимой будет много осыпи. Мельница всё больше простаивала, домолачивали прошлогоднее зерно. А на черниговском торгу хлеб в вене прыгнул. Люд роптал, грозил перекупщикам. К причалам не приставали иноземные корабли, кому в неурожайный год до шелка и пряностей? В калачном ряду не раздаются выкрики торговок пирожками и сбитнем. В прежние годы по воскресным дням, едва ворота открывались, шли, ехали на торг смерды и окрестных обж и деревень, гнали на продажу скот, везли телегами зерно и мяса… Теперь Добронрава на торгу не появлялась, она понимала, какая беда надвигается на черниговцев, ей делалось страшно. С нетерпением ждала она возвращения Мстислава с дружиной, а когда пришёл духовник с книгами, сказала недовольно: - В такой час, отец Кирилл, до цифири ли? Священник нахмурился: - В жизни, княгиня, как на долгой ниве, всяко бывает. Недороды на Руси не впервой. Сколько яз их помню! Когда в Киеве при дворе епископа жил, глад был и многие облик человеческий потеряли, хоронить ближних отказывались, не к Богу взывали, к Перуну, волхвов привечали. Но на будущий год Господь дал ведро, уродил хлеб, и великий князь Владимир тех волхвов казнил и в Днепр покидал, чтоб плыли, куда и Перуна вода унесла… Седня черниговцам молиться надо, и Господь наградит нас урожаем. Не роптать, а терпеть, и Бог воздаст терпящему. Помнить, и Господь терпел… Призвала Добронрава ключницу, боярыню Степаниду, долго советовались, как припасы, что в клетях княжеских хранятся, уберечь в зиму и на поварне помене печь и жарить. А однажды с гриднем отправилась к рыбакам. - Тому много лет минуло, - сказала она им, - мы с братом остались вдвоём и жили одной рыбой. В зиму солили и вялили. - К чему клонишь, княгиня, чуем, - сказал старший, - но то по холоду, когда мухи не станет, и соль надобна. - Велю из княжьей сольницы выделить, - ответила Добронрава. - Князь гневаться будет, соль дорога. - Страшнее гнева княжьего смерть детей. Рыбой детей спасать станем. - У нас в зимой лов, давал бы князь гридней лёд колоть. Всё сделаем, княгиня, верь… Возвращалась Добронрава и Тмутаракань вспоминала. На ум пришло, как Важен рыбу засаливал, пластал, в рассоле держал. Руки у брата от морской воды и соли были грубыми и в рубцах, красные и обветренные… Трудная жизнь с детства сопровождала Добронраву, но ей хотелось вернуться в те времена, когда брат заменил ей отца и мать. Пусть не всё приносило ей радость, всяко пришлось повидать, но это её, Добронравы, молодые годы. Там ей и Бажену было голодно, но здесь, в Чернигове, голод надвигался на всех, и как его избежать? Как беду отвести? Ещё она думала, что Мстислав не ко времени город покинул, а боярину Димитрию одному не справиться с заботами.

Посоветовались князья и решили из Сандомира идти на Гнезно, принудить Мечислава подписать ряду с Русью. Но король опередил, прислав своих послов. Он признавал за Киевом червенские города, а Чернигову и Новгороду обязался выплатить дань. Подписали князья договор и повернули полки на Русь. По Житомирщине и Киевщине проходили, хлеба радовали, высокие, налитые, даже не верилось, что на Черниговщине всё пересохло. Пасмурен Мстислав, стороной держится. Молчит и Ярослав, понимая, что у того на душе. Голод ждёт черниговцев, а где голод, там и до смуты недалеко. Опасен голодный человек… Бремя власти на князе, всё он должен продумать, всё предусмотреть…

В сентябре-вересене сжатые поля потемнели, а смерды распахивали землю, спешили бросить зерно в борозду, пока его не забрал князь. Зерно было щуплым, но иного не было. А когда отсеялись, в ларях и трети урожая не осталось. В конце месяца пролили долгожданные дожди, вдосталь напоила землю, порадовали смерда, авось будет урожай будущим летом. Побывал в обже у Петра Мстислав, посмотрел, что пусто в клетях, и, вернувшись в Чернигов; позвал тысяцкого Димитрия: - Хватит ли зерна, боярин, до нового? - Коль пояски затянем, - почесал тысяцкий переносицу. - Придётся Димитрий, к чему клоню, нынешней зимой в полюдье дорога заказана. Нет зерна у смерда, нам бы пахаря сохранить. - Жалостлив ты, князь. Но как без дани? этим годом пожалеем, в будущем привыкнут. - Нет, боярин, будет урожай, силой возьмём. Ты сказываешь, не вымрут, а мне здоровые нужны, чтоб в борозде не падали. Седни смерд пахарь, завтра ратник. Ему судьбой дадено хлеб растить и землю беречь. О полюдье сам боярам скажу, пускай и они пояса подтянут, эвон животы наели, скоро на коня не взгромоздятся, - Прищурился, заметил насмешливо: - И ты, тысяцкий, грешен, а уж боярыня твоя Евпраксия совсем раздалась; что булка сдобная. Смотри, боярин, сам ешь, ино другому достанется. Заметив, как тысяцкий обиженно поджал губы, похлопал его по плечу: - Не таи обиды, боярин, я этак говорю, тя и боярыню твою любя. Тысяцкий рукой махнул: - В лесах лихие люди объявились, княже. Мельник сказывал, на мельнице побывали, муки требовали. Знали, накануне для гридней помол был. - Наряжай сторожу, боярин, когда зерно завозят. И в городе караулы усиль. Голод на разбои потянет.

4

Голод в Чернигове дал знать уже к Крещению, и хотя люд подкармливали вяленой рыбой, иногда перепадало мясо, если выдавалась Охота, но на улицах появились первые опухшие, а по утрам находили мёртвых. И тогда Мстислав отправил гонца с письмом к Ярославу. Просил помочь голод пережить. Созвал Ярослав митрополита и бояр: - Голодно в Чернигове, князь Мстислав помощи просит. Боярин Кружало удивился: - У сами нехватка, а гут черниговцев кормить. - Помолчи, Собачий Хвост, аль черниговцы не русичи? - оборвал боярина старый Авдюшко. А воевода Александр добавил: - Чать, запамятовал. Кружало, как в трудный час Чернигов нам плечо подставлял? - Помните заповедь Божию: не оскудеет рука дающего, - провозгласил Паисий… И потянулся в Чернигов санный поезд с зерном, а для охраны его князь нарядил полсотни гридней. Не напрасно. Под Черниговом наскочила ватага. Рассеяли её гридни, кого убили, а тех, кого изловили, на суд Мстислава доставили. Сурово судил их князь, что хлеб у голодного люда отнять вознамерились» смерти достойны…

С десятком дружинников Мстислав торопился в Новгород-Северский. Дорога малоезженая, и кони копытами отбрасывали снег. За князем скачет воевода новгород-северский. Вчерашним вечером явился он в Чернигов и рассказал, люд взбунтовался. Пришёл волхв из леса, голодный люд смутил. Ударили в било, и когда собралась толпа, волхв позвал народ на именитых, хлеб у них отбирать. Волхв кричал, что надо Перуну жертвы принести и ему поклоняться. Князь обеспокоен, ну как из Новгорода-Северского смута в иные городки перебросится. Скачет Мстислав, а мысли лихорадочны, однако расчётливы: сурово судить - озлишь, миловать - другим не в науку… Сиротливо прижался к замерзшей Десне Новгород- Северский острожек, притих, запушённый снегом, будто и не живёт в нем никто. Ворвались черниговцы в распахнутые ворота, осадили коней у воеводской избы. - Зови, Данило, старейшин, - бросил Мстислав воеводе. - И сыщи волхва, куда бы ни укрыли его. Сошлись в воеводской избе старейшины, лики скорбные, синяками разукрашенные. - Есть ли умученные до смерти? - спросил Мстислав. - Бог миловал, князь. Вот, вишь, побили в пограбили! - Увеченья нет, а синяки сойдут, - сказал Мстислав и спросил: - Какой казни чернь достойна? Затихли старейшины. Наконец воевода голос падал: - Ты, князь, те и судить. Мстислав ладонью по столу пристукнул. - Приговор мой таков: волхва в железо я в яму, там ему место на веки вечные, а люд ни битьём, ни смертью не казнить. Зашумели старейшие: - Это на поругание наше? - Пограбили - и простить? - Аль смуты новой хотите? - поднял брови Мстислав. - А за поругание и урон будет им вира, всем миром вдвойне заплатят в будущий урожай. Коль взял мешок, два вернёт. Созывай люд, воевода. Глухо застучало било, сошёлся народ, ждёт, о чём князь сказывать станет И поняли, не казнить Мстислав приехал, а по справедливости судить. Выслушали приговор. Наперёд выбрался кузнец, поклонился: - Искупим вину свою, княже, не сомневайся:

Весной у Добронравы случился второй приступ. И сызнова скрыла она от Мстислава. К чему лишнее беспокойство, и без того забот достаточно. Сразу же после голодной Пасхи ударил набат в Чернигове, сбежался люд на площадь, что у детинца, злые, голодные. Горланят, Мстислава и бояр винят. Подстрекатели звали боярские хоромы крушить. Боярина Ивана, попытавшегося люд пристыдить, с коня стащили, едва жизни не лишили. К смутьянам выехал князь с дружинниками, разогнали толпу. Затих Чернигов. Ожидали нового взрыва, но пришли в хоромы к Мстиславу выборные с повинной: - Прости, князь, голод тому вина. - Мне ли неведомо, - ответил Мстислав. - Однако вдругорядь не пощажу.

Зиме, казалось, не будет конца. Снег засыпал город, и его никто не отбрасывал. Но Мстислав решил дать люду работу, они начали расчищать мостовые, и за то их кормили. Черниговцы ждали весны, когда поднимутся огороды. Не раз Мстислав думал, что был прав, отказавшись в эту зиму от полюдья. Редко кто из смердов не отсеялся осенью, и под снегами хорошие озимые всходы. Приходил Мстислав на половину жены, подолгу не спал, одолеваем мыслями. В оконце заглядывала ущербная луна, она была стылая, как и вся зимняя ночь. Обычно Добронрава Заговаривала первой. Однажды она сказала: - Кабы могла я, князь, разделить с тобой твоё бремя тяжкое… - Ты и без того, княгинюшка, помощница мне. Люд мыслит: княжья власть сладка, ан не так. Она легка разве для того, кто лишь о себе печётся, кому боль людская не касаема. Для такого князя вся жизнь только в нем, он подобен той холодной луне, какая к нам в оконце подглядывает. Помолчал, потом снова заговорил: - Легка ли власть Ярославу, заботцу всей Руси Киевской? Он не только о доме своём мыслит… Князь за всё перед Господом ответ держать будет… А ещё, Добронравушка, о чём думаю: что обо мне на Руси сказывать будут через века?.. - Стоит ли о том мыслить? - Надо, Добронравушка, надо. Молва человеческая страшна, дурная она и на том свете достанет. Человека забудут, а князя нет. Добронрава разговор перевела: - О Тмутаракани не вспоминаешь ли? А я часто. Мстислав жену обнял: - Сыщется время, княгинюшка, и мы с тобой побываем на Тамани. - Случится ли такое? - Сбудется, и не ладьями, а степью поедем. Дожить бы до того часа. - Что плетёшь, аль старуха? - Да уж нет, годами будто не стара, - усмехнулась Добронрава, - а как в остальном, те, князь, судить.

Та зима для улуса хана Булана не принесла ничего доброго. Бросив удобное зимовье в низовье Дона, потеряв в дороге и на переправе несколько веж, печенеги оказались беззащитными перед стужей. У них не было заготовленных сухих кизяков, которыми печенеги обогревали юрты и на которых варили пищу. Случалось, по утрам находили замерзших стариков. Мурзы и беки винили во всём Маджара. Маджар указывал на сотника Белибека, какой привёз известие о половцах. Собрав старейшин, хан, брызгая слюной, кричал: - Где те половцы? Мы покинули обжитые места, ушли, чтобы коченеть от холода. Мудрый мурза Маджар, я. не забыл, как ты заступался за Белибека.. Но теперь я накажу его. Он оказался трусливым шакалом и собственную тень и тень своих воинов принял за: половцев… Темник Затар, у тебя нет сотника Белибека, он не достоин водить воинов. Мурза Маджар, я не нуждаюсь твоих советах. Тебе незачем появляться в ханской юрте. Покинув юрту хана Булана и сравнив себя ср старо побитой собакой, мурза Маджар побрёл в свою вежу.

Час поздний, и в горнице горят в серебряных поставцах свечи. Оплавливаясь, воск стекает в чашечки. На столе, крытом зелёным сукном, лежат книги в кожаных переплётах. Их много. Они писаны всё больше греческим и латинским письмом. Встречаются и на славянском.

Ярослав любит книги, как своих детей. И сыновья и дочери киевского князя тянутся к книжной премудрости.

Князь стоит у стола, перелистывает страницы книги, но не читает, голова иными мыслями забита, он о детях думает; настанет время, и надо сыновей женить, на княжение определять, дочерей замуж отдавать.

Голодно подвывает за оконцем вьюга, она лютует в своём последнем месяце. Эвон как шебуршит, не пригоршнями, лопатой снег швыряет. А в горнице жарко, с треском горят в отделанной изразцами печи берёзовые дрова, гудят в трубах, причудливыми бликами пламя вихляет по стене.

Скачут мысли. Вот они на Мстислава перекинулись. Ярославу до сих пор не понять, почему брат, одержав победу на Лиственном поле, не сел на княжение в Киеве? За это Ярослав благодарен ему, хотя в первое время таил обиду.

Из горницы князь перешёл в опочивальню, покликал отрока. Тот помог разоблачиться. Оставшись в одной поняве[146] подошёл к окошку, подышал на стекольце. Стыло пахнуло с улицы, даже дрожь продрала. Лёг на лавку укрылся пуховиком. Вспомнил мать, Рогнеду, княгиню полоцкую, какую отец, идя из Новгорода на Киев, взял с боя в разорил Полоцк только за то, что она отказалась пойти за него замуж, укорив: «Не хочу розуть робичича», напомнив этим о его рабском происхождении.

Великий князь Владимир оставил Рогнеду, как только принял христианство, и женился на Анне, племяннице византийских императоров… Может, оттого Ярослав питал неприязнь к отцу? Вчера побывал у князя Петруня-городенец, сказывал, явилась в Киев артель иконописцев из Суздаля, Ростова и Владимира, да не богомазы, а мастера отменные. Петруня их взял, и но теплу они станут расписывать Софийский собор. Он, Ярослав, встретится с иконописцами и скажет, что бы хотел увидеть на стенах собора. Пусть люд киевский и иноземцы, войдя в собор, зрят величие и крепость государства Русского.

Покряхтел, поохал боярин Димитрий, но против Мстислава не пойдёшь. Указал князь в еде гридням и боярам урезать, дабы кормить голодный люд. Боярыня Евпраксия возмущалась: - В клетях своих мы ль не вольны? Ужли и нам, боярам, голодом себя морить? Димитрий на жену поглядел насмешливо: - Ты, Евпраксеюшка, Бога не гневи, звон в каком теле! Боярыня взъерошилась: - Тебе-то мои телеса к чему? Ты, боярин, нынче как тот пёс на сене, сам не гам и другому не дам. - Эко, дура, - сплюнул Димитрий. - Батогами поучу, враз язык за забор упрячешь. Евпраксия замолчала. Она не забыла, как ещё в Тмутаракани Димитрий велел холопу посечь её, а тот переусердствовал и так отходил, что боярыня дён пять сидеть не могла… Отошла Евпраксия от скудного стола, всего-то и съела поросячий бочок с кашей гречневой да кусок пирога с капустой и киселём клюквенным запила, надела шубу, во двор выбралась. Намерилась к княгине сходить, да Хазрета увидела. Тот шёл не один, за его рукав Василиска уцепилась, в шубке беличьей, платком укутана. - Здрав будь, воевода, - пропела Евпраксия, - что же Марья-то? Но касог на боярыню без внимания, а Евпраксия ему долго вслед смотрела, Василька вспомнила, ту ночь, когда он к ней гонцом от боярина Димитрия яви лея… Шла Евпраксия, а по пути размышляла, не иначе Марья касогу приглянулась. А мужик он видный, взгляд орлиный, вот разве молчун, да в постели язык-то не всегда и надобен.

5

В марте-березозоле вздохнули черниговцы, пережили зиму. Глядя, как ветер снежные узоры рисует, говорили. - Коли в марте снежок задулинами, то будет урожай на огородину и ярицу. Хотя весна ночами ещё грозила морозами, но днём солнце выгревало, и звонкая капель из-под стрех раздавалась по всему Чернигову. Снег оседал, от ночных морозов становился твёрдым настом, а потом как-то незаметно превратился в ноздреватый, рыхлый, и из-под него потекли ручьи. Мстислав возвращался из обжи. Придержав коня, полюбовался, как мальчишки пускают по ручьям вырезанные из коры ладьи, весело перекликаются. Глядя на них, князь подумал, что голод уже не так страшен, весна несёт избавление и надежду. Сегодня они с Петром смотрели, как перезимовала рожь. Она была сочной и густой. Начало хорошее, было бы и дальше так. Пока ехал из обжи, думал, что прав, когда не послал в полюдье. Уберегли смерда. И на душе у Мстислава радостно…

Утром в горенку ворвался Мстислав, рубаха нароспашь, грудь открытая, а лицо сияет, ровно у подростка: - Княгинюшка, Десна вскрылась! Вышла Добронрава на берег, а там уже люд толпами. Льды на реке трещат, глыба на глыбу лезут. Медленно очищалась Десна, темнела холодная вода в полыньях. Народ радовался: - Задышала, кормилица!

- Жди гостей заморских!

Мстислав жену обнял: - Зачем налегке вышла? Студёно! - Сам-то в одной рубахе. - Мне нипочём, я горячий! Добронрава усмехнулась: - Был, да поостыл. Видать, годы сдают, не те. - Те, княгинюшка, те! И легко подхватил её. - Пусти, люд зрит. - Пусть зрит, чать, не чужую жену. Но отпустил. - А что, княгинюшка, пахнуло теплом, в жизнь посветлела. Знаешь, о чём мысль моя? Урожая дождёмся и в будущее лето в Тмутаракань отправимся. Степью по скачем. Она весной вся в цвету. Воротимся в сентябре вересене. И выкрикнул зычно: - Тму-та-ра-кань! - Чее-рни-гоов! - откликнулся люд. Мстислав повернулся к Добронраве: - Помнишь, княгинюшка, каким выдохом изошлась дружина, когда на хазар ринулась? - Как забыть, когда там Важен остался. Притих Мстислав, понял, больно Добронраве, позвал: - Пойдём, княгинюшка, зябко становится.

Откуда бы ни подъезжал Мстислав к Чернигову, постоянно любовался городом. Обнесённый острогом, с могучими башнями, с бревенчатым забралом на стенах, со рвом и земляным валом, Чернигов выглядел грозно. Каждое лето строили, крепили город. В камень начали одевать Чернигов и детинец на холме, княжьи хоромы и боярские, церкви и поднявшийся первой кладкой Спасо-Преображенский собор. Кованые ворота детинца и дубовые, обитые полосовым железом ворота острога опробованы на удар тарана. Доволен Мстислав, на века строится Чернигов. Каждый раз, восхищаясь черниговскими укреплениями, считая их неприступными, Мстислав даже и помыслить не мог, что ждёт Русь. А на Востоке уже нарождалась сила, какая через два столетия обрушится на Русскую землю, и не устоят перед ней ни бревенчатые остроги, ни каменные крепостные стены. Имя того страшного тарана - татаро-монголы. Два с половиной века потребуется Руси, чтобы сбросить их иго, но это уже будет не Киевская Русь и не Черниговская, а Московская.

Митрополит Паисий наведывался в собор почти Каждодневно. Медленно переходил от стены к стене, смотрел внимательно, как расписывают мастера Святую Софию.

В висячих люльках, высоко, под самым куполом, работала искусные художники.

- Дивно, дивно, - шептал митрополит, любуясь картинами.

Глядя, как работают мастера по мозаике, владыка Паисий говорил:

- Лепно, ох как лепно!

Едва увидев работу мастеров, митрополит сразу же отказался от мысли звать расписывать собор византийских художников. Эвон какие на Руси умельцы!

А на стенах, какие на хоры вели, художники изобразили князя Ярослава с семьёй - по одну сторону мужчины, по другую женщины. Вот другая картина, где Ярослав подносит Христу изображение Софии. Рядом с князем Ирина, дочери, сыновья. Не святой Ярослав, но мудрый, о Руси печётся. Потому и не противился митрополит, когда иконописцы народные гулянья рисовали.

Покидая собор, владыка каждый раз хвалил Петруню:

- Дивных художников отыскал ты, сыне. Навеки творение их.

Мстислав вершил суд. День воскресный, и на княжьем дворе собрались черниговцы. Особняком гридни сбились. Бояре встали за княжьим креслом. Ждали Мстислава.

Он появился неожиданно, спустился с крыльца, в лёгком кафтане, русые волосы в кружок стрижены. Поклонился всем и, дождавшись ответного, уселся. Пригладив усы, спросил у тысяцкого Димитрия:

- Кого первым суду предадим?

- Акиншу, князь, проворовался.

- В чём воровство?

- Во хмелю в клеть к боярину Лимарю влез, копчёный бок вепря унёс.

Мстислав позвал Лимаря. Боярин бороду распушил, князю поклонился.

- Боярин Лимарь, ты истец, так ли было?

- Истину сказывает боярин Димитрий.

- Где ответчик?

Из толпы вытолкнули кривовязого, косноязыкого мужичонку.

- Ты - вор Акинша? - с удивлением спросил Мстислав.

- Во хмелю, бес попутал, князь. И голодно было, а бочок пахучий, не удержался.

- Не удержался, сказываешь? Какой казни - вору Акинше ждёшь, боярин?

- Что от него возьмёшь, княже, а какой вирой, те судить. Вели ему в августе-густаре на моём огороде отработать.

- Слышал желание боярина, вор Акинша? - спросил Мстислав у мужика.

- Слышал, княже.

- Что ответишь?

- Да чего, я не против. Только, княже, бочок тот был махонький, а огород у боярина ба-альшущий…

- Впредь, на воровство идя, думать будешь. Ныне же быть по тому, как боярин Лимарь просит.

Следующими на княжий суд явились два черниговских купца, Гараська и Селиверст. Жаловался Гараська, взял Селиверст у него взаймы три гривны серебра для оборота и не возвращает.

- Брал ли ты те гривны, Селиверст?

- Признаю, княже, но нынче где взять, год, сам ведаешь какой. Обернусь с товаром, верну.

- Коль признаешь, то сидеть тебе в долговой яме, пока урон купцу Гараське не отдашь. Аще кто поручится за тя, иной сказ…

Мстислав повернулся к боярину Димитрию:

- Кто ещё жалобу принёс?

- Ювелирных дел умелец Ефимка Прибытков с обидой на гридня твоего, князь, Серьгу Толстого.

- Где Ефим Прибытков?

К князю подошёл крупный, с плоским, как блин лицом, ювелирных дел мастер.

- В чём жалоба твоя, ремесленный человек?

- Обиду на гридня Серьгу Толстого принёс. Тот отрок с отроковицей моей Улькой озорство учинил.

Нахмурился Мстислав:

- Где гридин Толстой?

Метнулся воевода Семён, выволок из толпы гридня. Тот роста невеликого, но в плечах широкий. Стоит, ровно бычок двухгодовалый. А Ефим уже дочь за косу тянет под смех толпы. Девка в отца, крупная, плосколицая, ревёт телушкой. Ефим шумит:

- Уймись!

- Утри слёзы, девица, - сказал Мстислав и метнул на гридня косой взгляд. - Этот ли отрок обиду нанёс?

Девка рукавом слёзы отёрла, кивнула.

- Чего за обиду требуешь, мастер?

- Желаю, чтобы гридин Серьга свой грех покрыл.

- А ты, девица?

Улька снова в слёзы:

- В жё-ёны хочу!

Хохочут гридни, потешаются черниговцы. Прячут бояре улыбки в бороды, прыснул в смехе Мстислав, но тут же посерьёзнел:

- Что ответствовать станешь, Серьга?

- Как велишь, князь.

- А моя воля такова, как и девицы кататься, умей и санки возить. Готовь свадьбу, Ефим Прибытков, да нас зови.

6

Мстислав с охоты воротился довольный, неделю в лесу провёл зубра свалил. Подраненный зверь уходил, сокрушая всё, но Мстислав догнал на коне, добил. Целый воз мяса привезли. Принял Мстислав банкой едва в хоромы вступил, как тысяцкий с вестью недоброй: бояре ропщут. Мстислав удивлённо поднял брови: - В чём возмущение? - Говаривают, князь смердов пожалел, зимой дань не собрал дружину впроголодь держит. Спрашивают, где меды сытые, столы обильные? А всегда ли пьём мы пиво солодовое. Помрачнел Мстислав, помолчал, потом сказал: - Передай стряпухам мясо, чтоб к вечеру столы крыли, да вели боярам на трапезу прийти. Удалился боярин, а Мстислав на лавку прилёг. Спать не хотелось, лежал, уставившись в потолок, думал, гадал, кто из боярской дружины заводчик? Всех мысленно перебрал ни на кого указать не мог. Может, недовольство само по себе вылилось? Кто-то прошлое застолье вспомнил, да так и началось. Дружина - надежда князя, его опора. Возмутится дружина, на кого князю рассчитывать? Вон как случилось на Альте-реке, покинула князя Бориса дружина, в ту же ночь люди Святополка и зарезали Бориса… Нет его, Мстислава, дружина не покинет, она с ним из Тмутаракани в Чернигов шла, и если молодшая обновилась, то старшая, боярская, прежняя, она с Мстиславом победы делила. Но видит князь Мстислав в другое: постарела боярская дружина, кое-кого на покой потянуло, холопами обзавелись, хоромами, жёнами, чадами… Отяжелели… Сошлись бояре на званую трапезу, расселись за столами. Челядь разносила на деревянных блюдах мясо жаренное кусками, рыбу запечённую, пироги подовые с капустой квашеной и клюквой. Вкатили бочки е мёдом хмельным. Тут и Мстислав появился, уселся на помост, окинул взглядом гридницу. Затихла боярская дружина. Разлила челядь мёд по чашам, князю подали братину. Он поднял её: - Дружина моя старшая, пью за вас. Когда мы ходили на врага, вы стояли в большом полку и дрались в челе. Разве кто из вас дрогнул? Я ль вам не верил? - Верил, князь, аль в чём сомнение держишь? Но Мстислав не ответил, своё продолжал: - Нынешней зимой, бояре, мы не ходили в полюдье и оттого жили скудно. Но мы смерда сберегли от голода, и он зерно, какое мы оставили ему, в землю бросил. Уродится, вдвойне вернём. Не так ли, бояре? - Истина в словах твоих, князь Мстислав. Ты поступил по разуму. Перекрывая шум, заговорил воевода Иван: - Ты, князь, нас прости. Ежели кто худое молвил, то не по злому умыслу, языки чесали, прежние пиры вспоминали. - Пиры ещё будут, бояре, и не держу я на вас зла, а потому пью за дружину мою большую. Он сделал глоток и пустил братину по кругу. Каждый пригубливал: - За тебя, князь! - За Мстислава, сына великого князя Владимира! - Живи долго, князь черниговский и тмутараканский! - Многие лета те, храбрый князь Мстислав!

Разошлись бояре за полночь, опустела гридница, и только разорённые столы да кости на полу напоминали пиршестве. Доволен Мстислав, будто встряхнулись бояре. А что до ропота, так хорошо сказал воевода Иван, прошлое не забылось. Горели смоляные факелы, и хоть открыты двери и выставлены оконца, в гриднице чадно. Выбрался Мстислав на свежий воздух, вдохнул всей грудью. От лесов, где рос сосняк пахнуло распаренной за день хвоей. Вчера Добронрава ходила с дворовыми девками в лес, несла полную корзину маслят. Мстислав любил жареные грибы.

Факелы горели на княжьем дворе и у ворот детинца, где несли стражу гридни. Небо стало светлеть, скоро рассвет. Увидев князя, подошёл Хазрет.

- Отчего рано пир покинул?

- К Марье ходил.

- Спасибо за память о Васильке.

- Помнишь его наказ мне, князь? У касогов обычай: жена погибшего друга - твоя жена, его дети - твои Дети.

- Хороший закон. А что Марьям?

Промолчал Хазрет, а Мстислав на иное речь перевёл.

- Бояре пили за князя черниговского и тмутараканского, а я какое лето в Тмутаракани не бывал. Годы эти Чернигову отдал. Будущим летом хочу побывать на Тамани, посмотреть, как Ян на воеводстве сидит.

- Возьмёшь ли меня с собой?

- Зачем спрашиваешь, там твоя родина. Твоя и Добронравы.

Мстислав не обременял смердов данью непомерной, в полюдье брал десятую часть от урожая, от пушнин, добытой в лесу, от бортей.

Черниговские смерды утверждали:

- Мстислав справедлив. Да что с нас и взять?

- Иной князь шкуру спустит без жалости.

В обже у Петра о Мстиславе речи не вели. После разговора с сестрой Пётр смирился. Когда князь появлялся в обже, перекинется с ним несколькими словами о хозяйстве а уедет, и будто нет Мстислава вовсе.

Неприятно Оксане, всё чаще овладевало ею желание уйти в монастырь. Трудом послушницы и молитвами получить прошение за свои грехи. Оксана считала свои мирские дела оконченными, племянников вырастила, уже похоронила, так и не вкусив радости и горечи семенной жизни. Мстислав? Но он не муж, а любовь к нему в келье забудется.

Мысль об уходе в монастырь она скрывала от Мстислава, да и наезжал он в обжу редко. Уедет князь в Тмутаракань, а она в монастырь удалится.

Незаметно подошёл праздник Ивана Купалы; весёлый, с большим гуляньем, ночным костром за городски ми стенами. Прыгали чрез огонь попарно. Костер взмётывал искры, парни и девчата водили хоровод, пела:

Плели венки, а в полночь отправились искать желтоголов и цветок иван-да-марью.

Хороший, щедрый праздник Ивана Купалы, от языческих времён сохранившийся.

Мстислав пришёл к костру с Добронравой, заразился весельем. Добронрава пошутила:

- Ты, князь, годы свои забыл.

- А я их видел? - И позвал Добронраву искать жар-цвет папоротника.

Но она отмахнулась: папоротник лесной нечистью окружён…

После Ивана Купалы наступил покос. Мстислав встречал его в обже. «Зажинки», святой день для смерда. В грозник-месяц дозревала на поле рожь, клонилась к земле тяжёлая пшеница, усатый ячмень, того и гляди, начнёт ронять зерна. В обжу Мстислав приехал, едва засерело. На поле вышли, как на праздник, в чистых одеждах. На Оксане сарафан яркий, и вся она торжественная.

Сделав первый прокос, она поставила сноп в стороне. Он считался особым, и место ему у божницы. После обмолота его зерно примешивают к семенному, чтобы в будущий год дал щедрый урожай.

Мстислав взял серп, принялся жать. Нелёгкий труд, и у него с непривычки и без сноровки вскоре заныла поясница. Оксана заметила:

- Твоё ли дело, князь?

Мстислав пошутил:

- Бояр бы сюда, дабы знали, чем хлеб пахнет…

К вечеру Мстислав садился в седло морщась, однако прошедшим днём остался доволен.

Из Переяславля приехал воевода Роман. Рассказывал, что с уходом печенегов из придонских степей на заставах тишина. Разве иногда проскачет степью какой печенежин, в снова безлюдье. О половцах не слышно. Воевода Роман даже ертаулы за Дон высылал, но и там ни печенегов, ни половцев. По всему, орда половецкая всё ещё за Волгою кочует.

Воевода Роман приехал к Мстиславу с просьбой: надумали переяславцы слать в Таврию и били они князю челом отпустить с ними охочих гридней в защиту от степняков, коли наскочат.

Таврия солью богата. Озера её по берегам Гнилого моря, но путь туда опасен. Случалось, печенеги на обоз наскакивали. Но уж коли доберутся чумаки до озёр, все трудности дорожные забывались.

Сколько видели глаза, морская вода покрыта соляной коркой. Чумаки соль покупали в варницах, но чаще черпали сами, складывали на берегу в скирды, а когда вода стекала, соль обжигали, набивали в рогожные мешки и с великим бережением везли на Русь.

Дорого давалась соль, была она на крови замешена.

- Гридней отпусти, коли сами того желают, - сказал Мстислав, а с привезённой соли десятину в княжью сольницу. Да не опалённую, а пропущенную через варницу, чтоб не хуже галичской и перемышлевской была.

На торгу повстречался Мстиславу гончар Семён, шёл по ряду, кувшинами уставленному, приглядывался.

- Аль потерял чего? - затронул гончара князь.

- Сказать, князь, не поверишь. В прошлый день воскресный увидел я у восточного гостя чашу. На свет тонка, как стекло, а цвета чёрного. Из чёрной глины та чаша. А хозяин посмеивается, на Руси-де такой не сделать.

- Не иначе краска чёрная в глине.

- Что краска, согласен но отчего глина вязкость не потеряла?

- Думай, мастер, либо наши гончары восточных хуже? - И уходя, вспомнил: - Взял ли кого в обучение?

- Сыскал. Да ты, князь, его знаешь, твоей стряпухи сын, Васёк.

Мстислав улыбнулся: давно ли голубей гонял?

- Он малый старательный, однако ты его от школы не отрывай, нам грамотные на Руси надобны.

- Ум-разум никому не во вред.

Семён ступай за чёрной чашей.

- Заходи, князь, поглядишь, какую я плиту мозаичную наладил.

7

Доходили хлеба в суслонах, добирало зерно силу. Невесомо летала в ясном небе серебристая паутина, вещая бабье лето. Держались сухие, тёплые дни. С полуночи и до утра пели соловьи, и туман ещё не ложился на луга.

Сразу же за городскими стенами, где уже убрали огороды, встали стожки сена, заготовленного в зиму. Стожки подступали к самому посаду, и запахи свежего сена висели над всем Черниговом.

В это лето в Десну заходило совсем мало иноземных кораблей. Бросал якоря у черниговского причала варяжский торговый дракар, он пенькой и воском загрузился, да ещё валенками, а гостей из Царьграда меха интересовали. Боярин Димитрий продал им с княжьей скотницы столько, что они тюками корабль забили до глубокой осадки, и гости заторопились в обратный путь, пока вода на порогах не упала.

Греки привезли большие глиняные амфоры с оливковым маслом и солёными маслинами, разные пряности, а варяги железо в чушках.

Позвал Мстислав рудоплавцев:

- Аль нам не под силу такое плавить? На варяжском железе бронники наши стараются, а могли б и на черниговском.

Рудоплавы ему в один голос:

- Мы на болоте плавим, по-быстрому, в нем примеси всякие.

- Вели домницы в Чернигове ставить, будем очищать руду, глядишь, как у варягов получится.

- Ставьте домницы где хотите, но чтоб железо не хуже свейского было и дешевле.

- Порадеем, князь, - заверил старый рудоплав.

Слухи на Руси разлетаются как птицы. О Ярославле говорили, что он мудрый правитель, Мстислава же называли храбрым. Черниговского князя боялись враги. Касогов он сделал своими друзьями, печенеги его остерегались. В летописях древних такими и предстали нам эти русские князья.

Киевская и Черниговская Русь, правобережная и левобережная, а вместе - единая Русь. О ней братья пеклись каждый в меру своих сил. Киев ещё со времён Владимира мощь набирал, при Ярославле Мудром в расцвет вступил. А Чернигов при Мстиславе Храбром отстраивался заново, за Киевом тянулся.

И надо отдать братьям должное, после Лиственного поля не было между ними размолвок, всё делали заедино и зла друг на друга не держали.

Стояла тёплая пора, на солнце уже не ходило высоко и дни заметно уменьшились. В такое время в стаи сбивались перелётные птицы, а лист на дереве блек. Ночами, курлыча, тянулись над Черниговом журавли, и караульные на стенах слушали их крики. Тоскливо и призывно курлыкали журавли. Кого звали они с собой? И не от предчувствия ли, что многим из них не вернуться в места родные, тоскливы их голоса?

Слушал Мстислав журавлиные крики и вспоминал, как ключница, боярыня Матрёна, говаривала ему, отроку:

- У лебедя и журавля душа человеческая.

Мстислав те слова помнил и никогда не стрелял в этих птиц. Лебедь напоминала ему красавицу девицу. Там в Тмутаракани, князь сравнивал лебедя с Добронравой, какой увидел её впервые на берегу Сурожского Моря…

Мстислав стоял на городской стене, и ему не хотелось возвращаться в душные хоромы. Низко, чуть ли не коснувшись сторожевой башни, со свистом пронеслись дикие утки, и снова тишина. Даже караульные не тревожат ночь перекликиванием.

Мягко ступая, подошёл Хазрет, постоял за спиной, сказал:

- Я Марью в жены беру.

- Согласна ли она?

- Разве не того хотел Василько?

Мстислав вспомнил гридня, и душа заболела.

- Вам с Марьей решать. Однако знай, касог, Василиска должна помнить отца. И девчонку не обижай, пусть она в тебе тоже отца чтит.

- Я не для обид Марью в жены беру. А Василиска ровно дочь моя.

- И ладно, Хазрет. То-то Добронрава обрадуется.

Опрокинутое над головой небо и яркая россыпь звёзд. Лес по сторонам и еле приметная тропинка, разве что Оксане ведома. Тихо, и только иногда треснет сухая ветка под ногой. Молчит Мстислав, молчит и Оксана. Они идут к пасечнику. Поздним вечером приехал Мстислав в обжу, сказал:

- Спать у тебя останусь.

Оксана растерялась: где князя уложить, и решила отвести князя на пасеку.

Огромной тарелкой темнеет озеро. Звёзды вольно купаются в его холодной воде. Учуяв Оксану, с повизгиванием набежали собаки. Из избы вышел старик с горящим факелом. Задрав бороду, окликнул:

- Кто там озорует?

- Мы, дедушка, ночевать к тебе с князем пришли, - отозвалась Оксана.

- Чать, у брата места князю не сыскалось?

- Как видишь!

- Есть будете?

- Нет, дедушка, сыты.

- В таком разе отправляйтесь на сеновал, а я вам рядно вынесу.

Вскоре вернулся, неся широкую домотканую холстину.

- Сено свежее. А я тоже отправлюсь досыпать.

Пахучее сено пьянило. Оксана сказала:

- Неуёмный ты, князь. То месяцами глаз не кажешь, а тут с ночёвкой являешься.

- Какой уж есть. Будущим летом в Тмутаракань уеду, до холодов там пробуду.

Оксана промолчала, лишь подумала: «К тому времени меня в обже не сыщешь».

По бревенчатой черниговской мостовой тарахтела пустая телега. Бородатый мужик, свесив ноги в лаптях, сидел вполоборота. Конь плёлся с ленцой, но мужик не понукал его, он любовался городом, домами на подклетях, детинцем неприступным, поругивал черниговцев, какие, как ему казалось, кичливы: мы-де всей земле Черниговской голова!

- Голова-то голова, да была бы с мозгами, - бубнил мужик.

Но это мужик рассуждал так, сам с собою, от нечего делать, а вообще-то он с черниговцами поладил быстро и полюбовно. Он на торг хитрые замки привёз, какие не всякий смастерит. Едва мужик свой товар разложил, как киевский гость их сразу и закупил.

Доволен мужик, и невдомёк ему, что купец его замка втридорога продаст.

В церкви, какая в детинце, зазвонили к обедне, смахнул мужик колпак войлочный, перекрестился. Неожиданно увидел, князь Мстислав навстречу идёт. На нём кафтан зелёного сукна, нароспашь, шапка мехом оторочена, сапоги сафьяна красного. Мужик коня остановил, с телеги соскочил, князю поклон отвесил:

- Не признаешь, княже?

Мстислав брови поднял.

- Коваль я, княже, из Новгорода-Северского.

- Теперь припоминаю. Смутьян! Виру вернули?

- Обижаешь, княже, мы словом не разбрасываемся.

Да и воевода не помилует.

- И ладно. Люду передай, я доволен.

Мужик вспрыгнул на телегу, тронул коня:

- Пошевеливайся, милой, ночлег сыщем, а поутру и домой!

Лёгкий дождь прибил пыль. Он начался неожиданно и также неожиданно закончился. Ждали большого дождя Упадёт снег на мокрую землю, быть урожаю.

Тучи бродили низко, они сгущались в юго-западной стороне, переползая через горы Угорские, дымно клубились.

- От угров заходит, - радовались черниговцы, не иначе в ночь соберётся…

Через гридницу Мстислав поднялся в светёлку к Добронраве. Она сидела за маленьким берёзовым столиком, читала Евангелие.

- Вишь, как отец Кирилл тебя к грамоте приобщил.

- Аль плохо?

- Отчего же, только ты гулять не забывай. - Мстислав улыбнулся, - Утром к Десне вышел, гляжу, в зарослях ольхи Васек стряпухин сома выводит, орёт: «Княже, помоги, инде утянет!» Выволокли сома, фунтов на тридцать.

- Парнишка смекалистый, - похвалила Добронрава. - Его и отец Кирилл в пример ставит.

- Мастер Семён тако же отзывается. Настанет время к большому делу приобщим. Вон, в избе, где дань с гостей взимают, на пальцах счёт ведут. - Мстислав прошёлся по светёлке, к оконцу прильнул. - Собирайся, Добронравушка, по сапному пути в Киев отправимся. Хочу с Ярославом повидаться.

- Надолго ли?

- Седмицы на три.

- Подарки готовить?

- Да уж положено. Ярославу саблю повезу князя касожского Редеди, а Ирине, что сама надумаешь.

8

Каждое мгновение на земле рождаются и умирают люди, происходит обновление жизни. За всем следит Всевышний. Он Хозяин в огромном, необозримом человеку доме Вселенной. Он отводит всему живому минуты, часы, дни, недели, месяцы, годы. Человеку Он велит жить по совести и по разуму, ибо ничего нет вечного и за всё ответ придётся нести.

Мстислав хотел жить по его заповеди, но всегда ли удавалось, то Всевышнему судить.

В княжьих хоромах не сверкало золото и серебро, стены украшали оружие да охотничья добыча, рога лосей, выпотрошенные головы зубров и вепрей…

На пирах у князя мясо подавали на деревянных блюдах, и пили и ели из чаш, гончарами искусными сделанных, ложками из липы духмяной вырезанными.

Единственная золотая вилка-двузубец хранилась у Мстислава, отца великого князя Владимира память, в хоромах которого дружина пила и ела из золотой и серебряной посуды. Также повелось и у князя Ярослава. Мстислав посмеивался:

- Разве вы, дружина моя, в походах из золотых чаш пьёте? Было бы сытно!

«Ничего нет вечного, что бы ты, человек, мог унести в мир иной», - говорит Создатель.

Не оттого ли Мстиславу не была свойственна алчность? Чем алчней человек и чем богаче, тем трудней ему расставаться с жизнью. Горько оставлять то, ради чего жил, нередко честь терял.

У князя Мстислава, казна не пустовала, но она открывалась, когда надо было закупить оружие и броню для дружины, коней или истратить на стройку.

Коней покупали у печенегов. Они пригоняли их табунами из Дикой степи, и гридни князя черниговского ездили на выносливых печенежских лошадях.

Выведет Мстислав дружину верхоконную, в доспехах (железных, в шлемах кованых, гридин гридину на подбор…

Разум и совесть не покидали Мстислава. Птицу по полёту видно, человека по делам. В Тмутаракани Мстислав соколом парил, в Чернигове орлом взлетел.

От днепровского гирла, со степи, где сел улус хана Булана, гнали на Русь и в Таврию стада. Неисчислимое его множество мычало и ревело. Казалось, вся степь живёт этим.

В осеннюю пору на заставах уже знали, орда торговать идёт.

На днепровских переправах стада делились. Одних гнали на Киев, других в Чернигов, а третьих в Таврию, через перешеек, в Херсонес.

Дремлет в седле Белибек. Откроет глаза, гурт впереди. И обидно ему: не сотник он, а пастух. Так велел хан Булан. За что? Разве виноват Белибек, что увидел за Доном половцев? И не он решал, где быть орде. Так решил хан с мурзами и беками.

Белибек сидел в седле нахохлившись, словно подраненная птица. Покрикивали пастухи, хлестали батогами, плыли стада. Белибеку иногда чудилось, что он возвращается из удачного набега.

Теперь, когда он пастух, обеднеет вежа Белибека, не привезёт он в походных сумах всякого добра и не достанется ему молодая красавица из Урусии.

Иногда Белибек посматривал по сторонам. Этим путём орда в набег ходила реже. Копыта печенежских коней протоптали дорогу на Кий-город. Тогда за Белибеком скакали его воины, а сегодня его конь едва плетётся за стадом. Конь тоже чувствует унижение. От множества скота пыль столбом поднимается в самое небо. Когда Белибек возвращается в свою вежу и рассёдлывает коня, жены смотрят на него не так, как прежде. Они знают, в Пастухи посылают тех, кто не может держать оружие или в бою показал спину. Но разве он, Белибек, показывал спину врагу? Спиной к врагу поворачивался хан Булан…

Торговали печенеги на левом берегу Десны. Торг шёл бойко, и недели не минуло, как Белибек с товарищами загрузили свои двухколёсные повозки мехами, холстами и разной гончарной утварью и покинули Чернигов.

Обильный дождь сменился снегом. Крупный я редкий, он к вечеру разошёлся в вскоре покрыл крыши и ветки липким белым налётом.

К утру снег лежал на земле толстым слоем и продолжал опускаться невесомо, тихо.

Забирал мороз. Зима установилась долгая и холодная, когда сизые дымы подпирают небо, а Десну сковал толстый лёд. Снег сугробами укрывал поля и луга, в шапки одевал деревья, дикий вепрь подрывался под коряги, медведь ударялся в спячку, а звери искали места в чащобе, где теплее…

На городских стенах караульных грели овчинные тулупы и валенки, по самые глаза нахлобучивали они меховые треухи, а руки прятали в рукавицы.

За много саженей слышно, как идёт человек либо взвизгивает санный полоз.

Ночами в лесу выли голодные волки. Иногда они стаями подходили к городским стенам, посидят, задрав морды к луне, повоют и снова потрусят в лес.

К зиме смерды утепляли и укрепляли хлева, наставало время растёла. Волки бродили вокруг деревень, пугая скот, и мужики спали в хлевах. Голодные зайцы воровали сено в стожках, объедали кору на деревьях.

В обже Петра братья ставили силки, и редкий день обходился без зайчатины. В начале зимы они привели лосёнка. Оксана поила его молоком, и он бродил за ней, тыкался во всё своими мягкими губами. Весной его выпустили в лес, но он ещё не раз приходил в обжу.

Зимой побывал в обже княжий тиун. Пётр сколько помнил, тиун Мстислава больше положенного не брал, а в прежние годы, когда появлялся боярин с дружиной, то отбирал столько, сколько в сани вмещалось…

- Пора и в путь, Добронравушка, - сказал однажды Мстислав. - Где берегом поедем, где по льду. Кони кованы, легко пойдут…

Выехали после утренней трапезы. За санной кибиткой потянулся княжий поезд и полусотня гридней. В кибитке тлели угли в горшочке, но тепло не держалось. Мстислав то и дело кутал княгиню.

- Ты меня ровно дитя малое обихаживаешь, - грустно улыбалась Добронрава.

- А ты для меня и есть дитя малое. Что грустна, отчего печаль твоя?

Скрывает Добронрава что одолевает её боль в сердце, не хочет огорчать Мстислава. Мечтает, приедет в Тмутаракань и поправится. Она поплавает на лодке и волны будут катать её, плескать о борта, а в тихую погоду рассказывать ей, как ждали её…

А у Мстислава свои мысли. Ярослав писал ему, что воевода Александр возвратился, чудь к дани принудил и на Чудском озере заложил крепостицу Юрьев.

«Это хорошо, - думал Мстислав, - коли б Русь у моря Варяжского встала. Есть же у моря Сурожского « Русского Тмутаракань, и не только Херсонесе, но и Константинополь с тем считаются…

Скользят сани па занесённым снегом полям, мимо присыпанных снегом лесов и редких деревень. Иногда ездовые выворачивали на лёд и гнали по Десне. Звонко цокали копыта по ледовой дороге.

- Отроками мы по Днепру на коньках бегали. Проголодаемся - и на поварню, пироги таскать.

Василька вспомнил, вздохнул.

Заночевали в деревне в три избы. Хозяйка смела берёзовым веником с полатей тараканов, разбросала тулуп, уложила Добронраву, а Мстислав с хозяином, лысым, кривым стариком, просидел до полуночи, коротая время.

В избе тепло, в печи горели дрова, и Мстислав, расстегнув рубаху, потирал грудь.

- Отчего не любопытствуешь, князь, как окривел я?

- К чему?

- А ты всё же послушай. Случилось это в год, когда мы князю Ярославу помогли Святополка одолеть. Отпустил нас князь, ратников черниговских, и вернулся я в деревню. Всё бы ладно, но зимой, в полюдье, явился боярин с кметями, дань потребовал непомерную. Я ему восперечил, и его челядь меня так отходила, что я и глаза лишился…

Мужик встал:

- Уморил я тебя, князь, своими заботами, только ты и смерда пойми, один с сошкой, а семеро с ложкой… Полезай, князь, на полати, поди, тело в санях устало, отдыха просит.

Богато живёт киевский князь. Иноземец, попадая в княжьи палаты, восхищался дивной роскошью, чего не имел ни один государь Вселенной, разве что византийский император мог поспорить с богатством Ярославовых хором. На столах, покрытых бархатом, чаши и кубки золотые, разная утварь золотом и отделкой красуются, на стенах картины из княжеской жизни: пиры, охота, гулянья… Полы в коврах восточных, пушистых, нога тонет, и повсюду книги в переплётах кожаных, с золотыми и серебряными застёжками.

Всю Киевскую Русь взял на себя князь Ярослав. От берегов Днепра и до гор Угорских, от Чуди и Новгорода до Дикой степи - всё это Киевская Русь.

Что ни год, отстраивался Киев, хорошел. Скоро и в новом городе станет тесно. А мастеровой люд здесь селился особый, золотых дел умельцы, работающие по зерни и скани, какие делались из металлических дробинок и тонкой золотой или серебряной проволоки. А ещё жили здесь мастера, что накладывали рельефные эмалевые рисунки на керамике…

С заставы у впадения Десны в Днепр прискакал гонец с донесением: князь черниговский едет.

Пока Ярослав облачался, к крыльцу подвели коня, и князь в сопровождении бояр отправился встречать брата…

Мстислав давно пересел в седло и теперь, завидев Ярослава, погнал коня. Съехались братья, обнялись:

- Ждал я тебя, Мстислав, видеть хотел.

- За зерно спасибо от всех черниговцев, помог в год трудный. Нынче мы с хлебом, год урожайный.

- Эко, брате, мы заговорились, а о княгинюшке позабыли.

Прихрамывая, заспешил к саням, из которых выбралась Добронрава.

- Княгинюшка, прости, морозим тя.

Помог Добронраве усесться в кибитку, укутал ноги шкурой медведя.

- Тро-огай!

И братья поскакали следом.

Вот и Киев открылся, заиграли в морозном солнечном дне позолоченные купола многочисленных церквей. Мстислав коня осадил:

- Красота, красота дивная!

- Нынешним летом золотить начали. Ты, брате, новый Киев не узнаешь. Люда за сто тысяч перевалило. А под горой, на Подоле, кто только не селится, даже печенеги.

Въехали в распахнутые ворота и по накатанной мостовой направились к княжьим хоромам, родным Мстиславу. Здесь пролетело и детство и отрочество.

Черниговский князь спешился и повёл коня в поводу.

Храбрый воин, презиравший ложь и кривду, Мстислав сказал сам себе: «Если бы я сел княжить в Киеве, то так управлять, как Ярослав, не сумел бы».

В этом Мстислав убедился, живя в Киеве. Будь он киевским князем, то наводил бы страх на печенегов, а вот поставить городок близ моря Варяжского или выбрать удобный момент, чтоб забрать червенские города у королевства Польского и встать Киевской Русью у самых Карпат? И что нет на Руси города краше Киева, не заслуга ли Ярослава? С ним считаются иноземные государи. Не к нему, Мстиславу, едут послы, а в Киев.

Мстислав поделился своими мыслями с братом. Но Ярослав усмехнулся:

- Оба мы одними заботами живём.

- То так, но не в одном радении суть, а в том, чем Киев стал.

- Киев ещё от отца нашего хорошеет.

- И сызнова ты не о том. Не о том речь, как разбежался Киев, а какую силу набирает. Чую, поклонятся ему государи чужеземные, как бывало при великом князе Владимире.

Разговор этот князья вели в селе Берестове, любимом месте прабабки их, княгини Ольги, и отца, князя Владимира. Здесь он и скончался.

Рубленные из сосновых брёвен хоромы, низкие горницы, отделанные цветными изразцами печи. По-над стенами крытые сукном лавки, на столах скатерти бархатные. По стенам головы зверей, добытых на охоте. Вон тот вепрь - первая охотничья добыча Мстислава.

Князья пили фряжское вино, вспоминали прошлое, как ходили в лес, ловили рыбу и лазили по гнёздам… А потом отец разослал их на княжения».

Говорили об усобице, недобрым словом помянули Святополка. Разговор допоздна затянулся. И даже лежа на лавках продолжали переговариваться. Ярослав вспомнил, как новгородцы приняли его, но старосты кончанские потребовали не платить дани Киеву, и новгородцы стали готовиться к войне, однако помешала смерть Владимира…

Мстислав заметил:

- Но ты, Ярослав, не перечил новгородцам, их сторону держал.

Киевский князь не ответил, а Мстислав сделал вид, что уснул.

С осени на болотах мостили гати, копали и выносили на сушу руду. Смерды с телегами, отбывая урок, вывозили её к домницам у Чернигова. Здесь руду загружали в домницы, жарко горели угли, и горячий воздух вдували через горн мехами. Руда плавилась, и когда домницу разбивали, на дне её лежали тёмнообразные пласты. Крицы проковывали, но рудоплавы были недовольны. Обещали князю получить железо не хуже свевского, а на деле металл, как и прежде, губчатый.

Задумывались рудоплавы, ставили новые домницы, но результат прежний. Кто-то предложил послать к варягам в обучение кого помоложе, но старшина рудоплавов возразил:

- Своим умом дойдём, а свей умением не поделятся…

И дошли. Когда Мстислав в Киев отъезжал, пришёл старшина рудоплавов с крицей:

- Гляди, князь, свевскому не уступит.

Повертел Мстислав крицу, а возвращая, сказал, довольный:

- Верил я вам, добрая работа. Теперь дело за кузнецами и бронниками.

9

Расставались братья с грустью. Не в последний ли раз видятся? Ярослав стоял на кургане, пока не скрылись из вида сани черниговского князя. Болела душа. Мстислав был единственным, кто связывал его с прошлым.

В Берестове будто обиделся на брата, но потом понял, Мстислав прав. Он, Ярослав, руку не отца держал, а новгородцев.

Подъехал воевода Александр:

- Возвращаемся, князь?

Ярослав вставил ногу в стремя, гридин подсадил. Ярослав подумал: «Старею, в седло и то помощь требуется».

А Мстислав долго ещё выглядывал в оконце кибитки, смотрел на отдаляющийся Киев. Прикрыв глаза, сказал:

- В надёжных руках Киевская Русь.

- Кони бежали резво, на поворотах сани заносило, и Добронрава прижималась к князю. Он сидел недвижимо, крепко смежив веки, и не поймёт княгиня, спит ля Мстислав или нет? Потом догадалась, он мысленно в Киеве и продолжает разговор с братом. Все дни в Киеве они не расставались. Вспомнились Добронраве слова из Святого Писания: «Да светит свет ваш перед людьми, чтобы они видели ваши добрые дела».

Побывала черниговская княгиня в монастыре Святой Ирины, помолилась в маленькой церкви, посмотрела кельи монахинь. Вместе с княгиней Ириной обедали в монастырской трапезной, много говорили с игуменьей.

По указанию Ярослава пожаловали монастырю две ближних деревни, велено им не князю дань платить, а давать монастырю на прокорм.

Добронрава подумала, пора и Чернигову иметь монастырь.

Неожиданно, не открывая глаз, сказал Мстислав:

- Отец, великий князь Владимир, неправ был, когда намеревался оставить на киевском столе Бориса. Мягок тот был и добр, не совладал бы с Киевской Русью. Из всех нас в Киеве Ярославу самое место.

Вернулся Мстислав из Киева, и словно подменили его. Замкнулся, читал, подолгу беседовал с епископом Киприаном о смысле жизни. Изредка ездил на охоту, если отыскивали медвежью берлогу.

Обеспокоенная Добронрава поделилась своими тревогами с духовником. Отец Кирилл ответил:

- Каждому человеку рано или поздно суждено в свою душу углубиться, и у князя Мстислава настал такой час. Сколько ему длиться, одному Господу ведомо. Терпи.

И Добронрава дожидалась весны, надеялась, дорогой в Тмутаракань встряхнётся князь.

И только Мстислав знал, что гнетёт его. Несколько ночей кряду ему снился сын, Евстафий. Он звал Мстислава. Просыпаясь, князь думал о том, что дети должны хоронить родителей, и несправедливо, когда родители хоронят детей. Жизнь жестоко обошлась с ним.

О сне он не сказал Добронраве. Мысли, какие не покидали его, скрывал. Никого не хотел он впускать в свою душу.

Недоумевали гридни, а Хазрет заключил, что Мстиславу надо услышать голос боевой трубы.

Позабыв недавний голод, черниговский торг бахвалился изобилием хлеба и мяса, птицей и рыбой, медами сытыми. Довольны черниговцы. Рождество, Крещение и Масленую гуляли широко.

На Масленую Мстислав побывал в обже. Оксана угощала князя блинами, обильно политыми топлёным маслом, а рядом стояла миска со сметаной.

Пётр с сыновьями уехали на торг, и Оксана сидела напротив князя, смотрела, как он ест, и в её взгляде было что-то материнское.

Мстислав поднял глаза:

- Чего не бранишь, не спрашиваешь, отчего не приезжал долго?

- Ты князь, тебе решать.

- Мне, Оксана, сказать нечего. Надлом в себе учуял.

Оксана встала, обошла стол, села рядом. Прижав его голову к груди, сказала:

- Устал ты, эвон седина не милует. И не рвись душой, я ведь на тя не в обиде. Помни, любовь не вымаливают, она вроде воды родниковой, пьёшь, и пить хочется.

- Мыслишь, я твоей любви испил вдосталь?

- Не терзайся об этом, жизнь покажет.

Со двора донеслись голоса гридней.

- Брат приехал, - услышала Оксана и отошла к печи.

Пётр вошёл, поклонился князю. Сел к столу:

- Торг ныне добрый, в полцены бери.

Мстислав поднялся:

- За угощение спасибо. Проводи, Оксана.

Они вышли из избы.

- Прости, Оксана, выберу время, приеду.

Уселся в лёгкие, открытые санки, выехал со двора.

Кони бежали резво. Поскрипывал железный полоз. Морозный ветер колюче хлестал в лицо. Мстислав кутался в бобровую шубу, соболиную шапку надвинул на самый лоб. Ветер обжигал щеки, мешая князю думать. А мысли его об Оксане, её нелёгкой жизни. И он винил себя, к чему вмешался в её судьбу? Кто он ей? А её удел иметь мужа, рожать детей, вести хозяйство…

Может, он и в судьбе Добронравы повинен? Ей бы жить у моря, кормиться от моря, а она тяготится нынешней долей.

Солнце клонилось к закату. Краем оно зацепилось за дальний лес. Кончался день. Мстислав вдруг подумал, что и его жизнь на исходе. Не оттого ли не покидают его грустные мысли, душевные терзания…

Уйдёт он в мир иной, встретит Евстафия и скажет ему: «Лучше бы ты, сын, жил, а я, уходя в небытие, знал, кто сядет на стол черниговский…»

Ездовые перевели лошадей через овраг. Они испуганно пряли ушами, ржали. Видно, волков заслышали. За оврагом дорога пошла вдоль леса. „Старые, безмолвные сосны и берёзы. Если бы лес мог говорить, многое поведал бы он, и что видел, и что слышал. Лет пятнадцать назад в этих лесах гуляла ватага атамана Серого, жестокая, не знавшая пощады ни к боярину, ни к смерду. Всем Черниговом вышли на её поимку, как волков обложили, никого не помиловали…

В, Чернигов въехал в сумерках. На княжьем дворе выбрался из саней, размял ноги. В сенях горели факелы. Увидел Добронраву. Она ни о чём не спросила, только сказала:

- Баню истопили, попарься с дороги, чаю, замёрз…

В бане парко. Разоблачился Мстислав, полез на полок. Отрок обдал горячей водой, распарил веничек, принялся хлестать князя, а когда тело сделалось красным, плеснул на раскалённые камни кваса. Пар и хлебный дух обволокли парилку. Мстислав почувствовал блаженную истому.

Из бани до опочивальни добрался, выпил ковшик холодной медовухи, лёг. И последнее, о ком подумал, перед тем, как заснуть, была Добронрава. Никто так не понимал его, как она.

Вспомнились слова киевской боярыни Матрёны: «От добра добра не ищут». А может, он, Мстислав, от добра добра ищет?

Поутру открыл глаза, за оконцем день начался. В хоромах суетились, слышались голоса. Мстислав сел, свесив ноги. Настроение хорошее, и на душе никакой тревоги. Будто и не было того, что так давило гнетом, ощущение такое, словно от болезни избавился. Так умирающий чувствует себя, когда от него отступает смерть.

Кликнув отрока, чтоб нёс во двор рубаху и рушник, в одних портах, обув ноги в валенки, выскочил во двор.

Отыскав нетоптаный снег, растёрся, не чувствуя мороза, вытерся, натянул рубаху.

За трапезой был весел, шутил:

- А что, Добронравушка, усидишь ли в седле? Дорога-то дальняя. Чать, в Тмутаракань намерились.

Княгиня улыбалась, давно таким князя не видела.

От стола отошёл, сел с тысяцким подсчитывать, сколько чего в скотницах. Проверяли по книге учётной, какая у боярина Димитрия хранилась. Потом отправились воочию поглядеть, чем скотница богата.

В клетях сухо, пахло пушниной. В ларях бережно уложены шкурки норок и куниц, соболя и горностая, белок и выдр. А на колках, по бревенчатым стенам развешаны медвежьи и волчьи шкуры.

Мстислав вытащил шкурку горностая, подул на мех, поерошил и, отряхнув, сказал:

- По лету гостям иноземным продадим.

Осмотрели иные богатства. В кованых ларцах хранилось золото и серебро, каменья дорогие, деньги разной чеканки.

Скотницу покинул довольный:

- Знал, в надёжных руках казна черниговская, боярин Димитрий.

Ещё одна долгая, морозная зима минула, с заносами, сугробами, с метелями и солнечными, искрящимися днями. Была она сытая, а потому и с весёлыми, щедрыми праздниками… Ветер повернул из степи сырой, тёплый, съедал снег, и, несмотря на ночные заморозки, в апреле-пролётнике снег сохранился разве что по глубоким оврагам да местами в лесной глухомани.

Поредели стожки под стенами, и на лужках, на лесных полянах пробились робкие подснежники, на выгревах проглянула зелень. Прошлогодний лист в лесу пах грибами, а на ветках ивы набухли клейкие почки.

О поездке в Тмутаракань Мстислав не заговаривал, молчала и Добронрава, В тёплые дни князь велел тысяцкому нарядить людей на поиск хорошей глины и строить за городом сушилки и печи для обжига кирпича.

Но однажды, за вечерней трапезой, когда за столом сидел Хазрет, Мстислав сказал ему:

- Отберу сотню гридней, в Тмутаракань пойдём. Без обоза, что нужно, приторочим на поводных коней. В мае- травне выступим…

К поездке готовились основательно. Путь не близкий и опасный, не менее двух десятков дней займёт. Сушили сухари, солили и вялили мясо, рыбу, сало вепря, а в кожаные мешки ссыпали крупу. Даже дрова не забыли, где их в степи сыщешь?

Не верилось Добронраве, что скоро она увидит море и Тмутаракань. Представляла, как ранним утром уйдёт далеко за город, ляжет на песок и будет слушать, как кричат чайки, а потом, накупавшись вдосталь, смотреть, как море лижет песок, пенятся волны и резвятся дельфины.

Не раз, бывало, когда она купалась в море, заплывая далеко от берега, стая приближалась к ней. Дельфины касались её тела, играли.

Добронрава давала им имена. Возвращаясь с лова, она звала их, кормила мелкой рыбёшкой.

Десять лет минуло, как Добронрава покинула Тмутаракань, но ей кажется, она узнает там каждый поворот берега, каждый камень…

Мстислав приехал в обжу накануне отъезда в Тмутаракань, но Оксана ушла на пасеку. Князь отправился навстречу. Шёл знакомой тропинкой, лесом, мимо озера. День солнечный, но в лесу прохладно. Щебетали птицы, и глухо стучал дятел на сухостое. Ивы у озера распустили серёжки, ветки к самой воде провисли. В детстве Мстислав делал из молодых веток ивы свистки. Было ли это, думал Мстислав. Мимолётно промчалась жизнь, будто и не было её. Не успел оглянуться, годы на закат повернули…

Оксана услышала хруст сухой ветки, потом шаги. Отошла в сторону, встала за кустарник. Увидела Мстислава и поняла, проститься приехал. К чему? Ещё тогда, на Масленой, она решила, что это будет их последняя встреча.

Князь прошёл, не заметив Оксаны. Она не стала возвращаться в обжу, решила дождаться, когда Мстислав уедет.

Старик, увидев князя, удивился:

- Неуж ли не повстречал её? Была недавно. Слышь, пчелы облёт делают?

Не став слушать старика, Мстислав заторопился. Шёл, гадал, где разминулся с Оксаной, а когда её и в обже не оказалось, неожиданно догадался: она избегает встречи.

Вскочил на коня, не попрощавшись с хозяином, с обидой покинул обжу.

Был поздний час, догорала последняя заря, когда десятник Пискун заметил, как степью к заставе катет с десяток печенежских кибиток, а позади - табун коней и стадо. Обочь ехало несколько верхоконных печенегов.

Кмети закрыли дорогу. От веж к десятнику подскакал пожилой печенег. Поправив войлочный колпак, слез с коня. Печенег сказал по-русски, что он бывший сотник хана Булана, покинул улус и со своим родом переселяется в землю черниговского князя.

Почесал Пискун затылок, с трудом соображая, что ему поделать с печенегами, да и решил, пусть с ними разбирается боярин Роман.