День 11 декабря прошел в, ожесточенных схватках по всей линии баррикад от Кудринской площади до Сухаревой башни и у Николаевского вокзала. Дружина железнодорожников вновь пыталась захватить этот вокзал, но под огнем пулеметов должна была отступить с немалыми потерями. Бои шли в Замоскворечье, в Рогожско-Симоновском районе, на Шаболовке, в Миусах, на Пресне.

Артиллерия весь день и часть ночи, переходя с одной улицы на другую, громила баррикады. Как правило, на огонь орудий дружины не отвечали: при первом же выстреле они скрывались во дворах, в переулках, в каменных домах, в укрытиях, недоступных артиллерии. После обстрела передних баррикад из орудий солдаты поливали улицы залпами из винтовок и шли на приступ «грозных крепостей», за которыми никого уже не было. При помощи городовых и пожарников баррикады растаскивались или сваливались в кучу, обливались керосином и сжигались. Но за ночь они вырастали снова. От беспорядочного огня артиллерии и от пуль пьяных драгун и казаков гибли главным образом мирные жители, случайные прохожие, дети.

Так было и в Оружейном переулке. Баррикады, разбитые днем 11 декабря, в ночь на 12-е возникли снова, и еще более мощные. Помогали все жители переулка, народ.

Головную баррикаду, сильно пострадавшую при атаке драгун, мы восстановили полностью.

Оставив за начальника дружины кузнеца, вооруженного маузером, Петр уже глубокой ночью отправился на свой завод. Часть дружинников осталась за головной баррикадой, а дядя Максим с Сережкой и пекарем пошли дежурить у баррикады, примыкавшей к Садово-Каретной улице. Я был так возбужден и доволен итогами первой стычки с драгунами, что решил тоже подежурить эту ночь, — разумеется, с дядей Максимом.

Ночь была ясная, морозная. Белая, занесенная снегом Москва казалась окостеневшей. Лютый декабрьский мороз захватывал дыхание. Холодные звезды сверкали в небе, как мириады рассеянных льдинок. Оружие молчало. Жуткая, настороженная тишина висела в воздухе. Над городом зловещими всполохами багровело небо — горела подожженная войсками сытинская типография, кое-где дымились обломки баррикад, полицейские будки, а меж баррикадами пылали костры. У костров грелись дружинники. Время от времени раздавались одиночные пистолетные выстрелы — то перекликались наши часовые. А вот где-то далеко прокатился трескучий залп из винтовок, и снова, тихо, как в пустыне.

За баррикадами можно было услышать необычные для верноподданной столицы окрики:

— Стой! Кто идет?

— Свой!

— Пароль?

— «Свобода или смерть»!

— «Победа»! Проходи…

За нашей баррикадой весело пылал костер и сыпал вокруг огненные искры. Ночью, в неверном свете костра, она казалась гигантской волной, поднявшей на свой гребень обломки корабля. По ту сторону баррикады, у ее основания, как сломанная мачта, лежал телеграфный столб, проводами которого была опутана мостовая.

Нас никак нельзя было принять за грозных воинов, задумавших низвергнуть твердыню самодержавия. Одеты мы были, прямо скажем, не по сезону. Я был все в том же пальто на рыбьем меху, с башлыком на шее и в черной мохнатой папахе (на страх врагам, ее достал где-то Сережка). Примерно так же выглядел и сам Сережка. Голова его по уши тонула в папахе, а на поясе болталась шашка, отнятая у городового. В нагольном полушубке и теплых валенках пекарь казался куда солиднее нас. А дядя Максим в своей шубейке, подтянутой кушаком, с теплым платком на шее и винтовкой в руках походил на партизана времен Отечественной войны 1812 года. Каждый из нас, заиндевевший от холода и покрытый сосульками, напоминал деда-мороза.

Мы втроем, чтобы как-то согреться и разогнать по телу стынущую кровь, плясали вокруг костра, как ведьмы на шабаше, хлопали друг друга рукавичками, боролись, валялись в снегу, смеялись. Нам было на диво весело. Глядя на нас, довольно ухмылялся и дядя Максим.

Да и как не радоваться? Сегодня, в сущности, первый день вооруженного восстания, который закончился безуспешно для наступающего врага. Нам стало известно, что почти вся пехота отказалась идти на усмирение народа, что верных псов царизма — драгун и казаков — «для храбрости» усиленно спаивают водкой, что артиллеристы тоже «работали» только «под градусом» и без особой охоты. А какие доходили до нас обнадеживающие слухи! Будто в Петербурге началось восстание, будто на помощь Москве уже идут дружины из окрестных городов, будто восстанием охвачены вся Грузия, Латвия, Донбасс, Украина…

Мы верили в победу — в этом и был источник нашего веселья.

Немного согревшись «дракой», мы уселись вокруг костра — кто на корточках, кто на бревнах. Только дядя Максим стоял, опираясь на дуло винтовки и потирая руки.

Дружинники мечтали вслух.

— Как думаешь, батя, скоро подойдут паши? — спрашивал Сережка, сияя голубыми глазами.

— Может, скоро, а может, нет, — спокойно отвечал отец. — Все от чугунки зависит и как бог…

— Бог-то бог, да сам не будь плох, — засмеялся пекарь. — Чать, железнодорожники за нас, подвезут подмогу-то.

— Должны подвезть, если войска не помешают, — так же невозмутимо охлаждал наш пыл дядя Максим.

А пекарь весело возражал:

— Войска, слышь, ненадежны, дядя Максим. И выходит, куда ни кинь, все клин, для них то есть.

— Ей-богу, наша возьмет! — воскликнул Сережка, подкинув шапку вверх. — Вот и оратор скажет.

Кличку, данную мне Сережкой, все уже знали и повернулись в мою сторону.

— А ну, давай, давай, разговаривай!

А я был в таком же настроении, как и они, и так же нерушимо верил в победу. С первых же слов увлекся и заговорил так, будто самодержавие уже свергнуто и нам остается только пожать плоды победы. Волнующие слова «свобода» и «счастье», «братство» и «равенство» повторялись мною так часто, с такой радостью и убеждением, что дружинники заулыбались, глаза у всех засияли надеждой, мечтой о новой, прекрасной жизни. Даже заиндевевшие, сивые усы дяди Максима дрогнули от хорошей улыбки. Но юному Сережке хотелось заглянуть еще дальше и выше.

— Нет, оратор, ты скажи: как оно при социализме получится? Понятно, я и сам знаю, а все ж таки интересно послушать…

Признаться, как будет выглядеть социалистическое общество в действительности, я представлял себе весьма смутно. Капитализм и частная собственность на землю, на средства и орудия производства, конечно, будут уничтожены, исчезнет страшный бич рабочего класса — безработица, исчезнут нищета и голод, эксплуатация человека человеком, темнота и невежество, власть перейдет в руки самого народа, и «кто был ничем, тот станет всем» — вот, пожалуй, все, что я мог сказать о социализме. Но, вероятно, именно потому, что социализм представлялся мне не очень ясно, в розовой дымке, я нарисовал перед дружинниками такую чудесную картину будущего, что все стало похоже на сказку, на лучезарную жар-птицу, на мечту…

— Да-а-а, все это хорошо, — почему-то вздохнув, сказал пекарь, — неизвестно только, когда оно будет…

— Когда нас не будет, — в том же тоне поддержал и кузнец.

— А ну-к что ж? — весело возразил Сережка, вскакивая на ноги. — Не мы, так паши дети доживут до социализма, а не дети, так внуки.

В устах безусого Сережки слова о детях и внуках прозвучали так забавно, что все невольно рассмеялись.

— А что оно такое «слобода», дяденьки? — неожиданно раздался голос Мишки за моей спиной.

Дядя Максим сердито оборвал его, стукнув прикладом о землю:

— Пошел вон, сорванец! Я ж тебе запретил сюда бегать! Убить могут!

Мишка резонно возразил:

— Вас-то не убили, ну и меня не убьют. Чай, я не маленький — за печкой сидеть. Я тоже воевать могу.

Мы рассмеялись, а Мишка обиделся:

— Что вы смеетесь, дяденьки? А кто все фонари здесь побил? Кто городовика отволтузил? Я и моя дружина!

— Видите, какой атаман Стенька Разин! — не без гордости отозвался отец.

— Оставьте его, дядя Максим, пусть смотрит, как революцию делают, — вступился за мальчика пекарь. — Казаки сюда и носу не сунут ночью.

Отец сдался:

— Да ладно уж, чего там, пришел — так оставайся на часок, померзни с нами.

Мишка обрадовался и немедленно засыпал нас вопросами:

— Вы говорите «слобода», а как это будет?

— Известно, как, — объяснил Сережка, — долой царя — и кончено.

— А потом что?

— Потом свободная республика будет, наша, значит, власть.

— А дальше? — не отставал Мишка.

— Что дальше?

— Я говорю: что дальше пойдет, за республикой?

— Ну, за республикой социализм сделаем, братство и равенство, — ухмыляясь, отозвался пекарь.

— А еще дальше?

— А еще дальше — отстань! — отмахнулся Сережка, не зная, как ответить въедливому мальчишке.

— При социализме хорошо будет, — мечтательно заговорил опять пекарь. — Всем буржуям дадим но шеям, помещикам по шеям, купцам тоже в загривок, одни пролетарии всех стран останутся, и всего будет вволю.

— Ух ты! — захлебнулся от удивления Мишка. — И настоящие коньки можно будет купить по дешевке?

— Ну и глупыш! При социализме, браток, никаких лавок не будет, крышка!

Мишка поражен:

— Но, но, заливай, дядя! Как это — без лавок?

— А оченно даже просто, — продолжал фантазировать пекарь. — Приходишь, значит, на главный склад разных товаров и бери что хочешь. «Здравствуйте, дядя заведующий, как поживаете? А ну-ка, дайте мне коньки серебряные или, к примеру, книжку про Илью Муромца, да с картинками, пожалуйста». А он тебе скажет, заведующий-то главным складом: «Пожалуйста, Миша, бери что нужно, только учись хорошенько, потому — при социализме дуракам не место».

Мишка поверил от всего сердца.

— Учиться — это я могу. Вот только пальтишко бы мне на вате да валенки по ногам. А то вишь какие — утонуть можно.

В отцовских валенках коротенький Мишка и в самом деле походил на кота в сапогах.

— Хватит болтать, парень, — оборвал беседу дядя Максим, — поди вон провода прикрути к колышкам! Видишь, зря торчат.

— Сей минутой! — охотно отозвался Мишка, направляясь в поход за баррикаду. — Я, дяденьки, все могу. Вы не глядите, что я такой вроде как маленький, в отца пошел: вишь, какой он коротыга…

— Я тебе дам «коротыга»! — пригрозил отец. — Иди живей!

— Бегу!

Мальчуган скрылся за баррикадой.

— Смышленый мальчишка растет, — похвалился отец. — Если наша возьмет, беспременно большим человеком будет. Голова!

Минутку все помолчали, глядя в огонь, который весело пожирал дрова.

Мороз, кажется, начал спадать. Но все так же торжественно сияло небо, так же было тихо. Лишь далеко, за Москвой-рекой, багрово полыхало пожарище.

— Должно быть, все еще сытинская горит, — заметил кузнец, показывая в сторону Замоскворечья. — Небо-то какое красное!

Сережка сердито накинулся на кузнеца:

— Что ты каркаешь, ворона? Кто тебе сказал, что это сытинская горит?

Дядя Максим подтвердил:

— Пропала твоя типография, сынок. Сначала, говорят, пушками громили, потом подожгли бумагу, и пошло…

Сережка растерялся, его мечта тотчас после свержения самодержавия поступить «в самую лучшую типографию» вмиг рассеялась. Он смотрел на зловещий кусок неба с таким горестным видом, словно там горело все его богатство и он остался нищим.

Глядя в ту же сторону, дядя Максим глухо произнес:

— Где-то теперь наш Петруха… жив ли?

Сережка в тревоге повернулся к отцу:

— Обязательно жив! Он же орел! Гужоновцы — такие ребята, в огонь и в воду пойдут за Петькой!

— А для чего мы так далеко путаем проволоку? — крикнул вдруг Мишка из-за баррикады.

— Ну и дружинник, не знает, для чего проволока! — укорил сына дядя Максим. — Да вот как налетят на нас конные, так и запутаются в этой проволоке, а мы их отсюда чик-чик!

Мишка радостно отозвался:

— Ух, здорово! Так им и надо — не лезь на народ!

Со стороны Каретного ряда показался большой патруль городовых, вооруженных берданками. Они шли настороженно, в страхе озираясь по сторонам.

— Ложись! — тревожно скомандовал дядя Максим.

Мы быстро исполнили команду, заняв за баррикадой заранее намеченные места.

— А зачем ложиться? — удивился Мишка, не замечая врага.

— Падай, тебе говорят! Падай! — резко прохрипел отец.

Мальчик упал.

Быть может, услышав крик дяди Максима, патруль вскинул винтовки и дал залп по нашей баррикаде.

Мы ответили частым огнем из револьверов. Дядя Максим разрядил свою винтовку.

Городовые бегом скрылись за поворотом, подхватив одного раненого.

Мы были очень довольны случайной стычкой и бегством врага. Сережка улюлюкал вслед патрулю.

Дядя Максим тотчас выскочил за баррикаду, крича на ходу:

— Вставай, Мишка, вставай! Беги скорей домой, разбойник!

По мальчик не двигался. Подвернув под себя руки, он лежал неподвижно. Голова по уши зарылась в снег.

Отец поспешно подхватил его на руки, с трудом пролез в проход и положил у костра.

Мы бросились к мальчику.

Я в ужасе смотрел на побелевшее лицо Мишки, запорошенное снегом. Густая, темная струйка крови медленно сползала по его щеке. Вражеская пуля пробила голову.

Отец простонал:

— Ах, Мишка, я же говорил тебе — сиди дома, а ты… эх ты!..

Он вдруг сорвался с места, выскочил за баррикаду и выпустил заряд в том направлении, куда скрылся патруль городовых.

— О, будьте вы прокляты! Будьте прокляты!.. О, я вас…

А потрясенный Сережка опустился у трупа брата на колени и, словно желая разбудить его, тормошил за плечи и растерянно лопотал:

— Мишка!.. Ну, Мишка… Ну что ж это, Мишук?..

Отец вернулся с винтовкой за плечами. Решительно отстранив Сережку, он взял мальчика на руки и пошел прочь. Сережка двинулся за ним.

Отойдя несколько шагов, дядя Максим обернулся и срывающимся голосом сказал:

— Вы уж посидите, хлопцы… Отнести домой надо… сынишку-то. Эх!..

Голова мальчика бессильно качалась на ходу. Упала шапка. Отец остановился. Сережка поднял шапку и снова надел ее на маленькую растрепанную голову мальчика, как будто он еще нуждался в этом.

— За что, господи владыко? — донесся до нас голос дяди Максима.

Через минуту они скрылись за второй баррикадой.

Костер догорал. Я смотрел на огонь, но видел его как сквозь туман, языки пламени расплывались.

Сытинская типография догорала. Гулкими перекатами раздавались одиночные выстрелы. Трещал и ухал мороз. Москва насторожилась, как лев, готовый к прыжку. Вздыбленная баррикадами улица таила угрозу и месть.