Когда мы вышли на улицу, пальба из винтовок слышалась по линии Садовой-Триумфальной и со стороны Кудринской площади. От Страстного монастыря, по-видимому с колокольни, короткими рывками грохотал пулемет. Со стороны Сухаревки изредка бухало орудие. Временами можно было различить и выстрелы из револьверов, которые звучали как игрушечные хлопушки.

И все это под звон колоколов; они звонили по-праздничному весело, игриво, с переливами — хоть пляши камаринского. Попы выполнили приказ начальства — помогать крестом и молитвами «христолюбивому воинству», проклинать с амвонов и предавать анафеме крамолу.

По выходе из дома дядя Максим еще раз перекрестился и поправил на плече двустволку, висевшую за спиной.

— С нами бог!

На вершине «нашей» баррикады, на конце поднятой вверх жерди, развевался красный флажок.

— Это моя работенка! — похвастался Мишка, карабкаясь на гребень баррикады. — Вчерась мы сорвали царский флаг и взяли оттуда красную полосу, а синюю и белую отдали мамке на тряпки. Здорово?

— Молодец! — похвалил Сережка, следуя за братом.

Мы с Петрухой тоже поднялись на баррикаду.

— А это уж я оборудовал, — сказал Сережка, показывая мне большую железную вывеску, укрепленную на ребро в зубьях ворот. — Читай, оратор!

На обратной стороне вывески аршинными буквами мелом было написано: «Смерть грабителям!» и «Долой Николашку!».

Сережка весело озирал взбаламученную баррикадами улицу.

— Гляди, друг, какая силища — ни одна пушка не возьмет!..

Совершенно фантастическое зрелище представляли отсюда Оружейный переулок и примыкающие к нему улицы. Казалось, что это землетрясением выбросило на улицу обломки человеческих жилищ. И чего тут только не было! В самом невероятном сочетании громоздились друг на друга набитые камнями и мусором бочки, ящики, опрокинутые вверх колесами телеги, заборы и палисадники, телеграфные и телефонные столбы, полицейские будки, вывороченные тумбы, дрова и доски — словом, все, что можно было содрать, спилить, сломать, свалить на мостовую или поставить дыбом.

На первый взгляд никакого разумного плана в этом грозном хаосе не было, но, внимательно приглядевшись, я и здесь заметил организующую руку партии и боевых дружин.

Из многочисленных баррикад Оружейного переулка, по-видимому, совсем не случайно самыми сильными оказались две: одна — на которой мы стояли, другая — у выхода на Триумфальную площадь, шагов на двести от первой. Значение этой второй баррикады мне было понятно: со стороны площади можно было ожидать нападения. Роль «нашей» баррикады выяснилась немного позднее.

Под прямым углом, как раз между этими двумя баррикадами, в Оружейный переулок упиралась Первая Ямская улица, в горловине которой тоже возвышалась довольно мощная баррикада. Со стороны Триумфальной площади она была невидима и не могла быть обстреляна. А ее тыл на всем протяжении улицы был загроможден десятками баррикад более легкого типа.

— Зачем нужна такая сильная головная баррикада на Первой Ямской? — попытался я выяснить у Петра, когда мы спустились вниз.

Тот спокойно ответил:

— Глядишь, пригодится… Читал инструкцию?

Инструкцию я читал, но все-таки не понял, для чего может пригодиться баррикада, скрытая от площади за углом улицы. Из-за нее дружинники могли бы стрелять только в промежуток между двумя большими баррикадами Оружейного переулка, так сказать во фланг «нашей» баррикаде (это название укрепилось за ней по почину Мишки, который считал, что баррикада построена под его руководством).

Оружейный переулок в действительности был длиннейшей улицей, которая отделялась от Садового кольца всего одним кварталом и тянулась параллельно от Триумфальной площади до Садовой-Самотечной. В Оружейный упирались концами все Ямские и другие улицы, тоже загроможденные баррикадами. Таким образом, наш переулок приобретал особо важное значение, охраняя с тыла подступы к Садовому кольцу, которое войска стремились очистить от баррикад в первую очередь. Садовые улицы как клещами охватывали центр города, угрожая прервать связь с районами.

С утра в Оружейном было еще спокойно, местные жители и дети бродили меж баррикад, с любопытством разглядывая материал, из которого они сделаны, смеялись, острили. Только старушки испуганно жались к воротам и парадным дверям, боясь показаться на мостовой.

Колокола продолжали гудеть. Перестрелка усиливалась с каждой минутой, приближаясь к площади.

Мы спустились вниз, на противоположную сторону «нашей» баррикады.

Дядя Максим на все смотрел критическим оком бывалого солдата.

— От пуль, конечно, эти валы могут укрыть, а ежели дунут из пушки, все разлетится.

— Ну, я иду, отец, — заторопился Петр. — Ночевать не жди, я останусь на заводе со своей дружиной. Сюда придут кушнаревцы.

Дядя Максим остановил его:

— Боюсь, сынок, что ни тебе, ни Сережке сейчас уйти не придется. Слышь, что делается на Триумфальной?

В самом деле — пальба на перекрестке Тверской и Садовой-Триумфальной принимала уже характер большого сражения. Пулемет грохотал почти непрерывно, длинными очередями, а залпы из винтовок раздавались совсем близко — возможно, на самой площади.

— Да, кажется, ты прав, отец. Подождите минутку. — Петр побежал к выходу на площадь и скрылся за головной баррикадой.

— Проверять пошел, — решил дядя Максим. — Оно и так все понятно: здесь мы заградили путь к Александровскому вокзалу, а площадь слишком близка к центру и к дому губернатора — обязательно пробивать будут. — Он вдруг схватил Мишку за руку и необычно сурово приказал: — Марш домой, сынок!

— А разведка? — заупрямился Мишка.

— Когда понадобится, позову. Лети!

Мишка понял, что сопротивление бесполезно, и, медленно повернувшись, побрел назад. Однако, перед тем как скрыться в пролазе «нашей» баррикады, он остановился и попробовал уговорить отца:

— Батя, а бать! Покеда драгуны сюда пробьются, я со своей дружиной пойду в тыл фонари добивать, там их штук пять осталось. Можно?

— Нет, нет! Сей минутой домой! — прикрикнул отец сердито. — Живо!

Мишка безнадежно махнул рукой и исчез.

Петр вернулся взволнованный.

— Солдаты взяли баррикаду у самой площади. Наверняка двинутся сюда. Надо задержать.

— А какими силами? — спросил отец.

— Сейчас посмотрим. А ну-ка, Сережка, свистни, ты любитель.

— Есть, начальник! — весело отозвался Сережка, и тотчас пронзительный свист сирены прорезал воздух.

Вскоре в ответ на сигнал Сережки кто-то отозвался таким же свистом с Первой Ямской, потом со Второй и еще дальше, из тыла переулка. На зов Петра сбежалось человек двенадцать дружинников.

— У кого есть огнестрельное оружие, ребята? — вместо приветствия спросил Петр, пожимая знакомым руки. — Подсчитайте.

В нашем распоряжении оказалось семь револьверов разных систем, три маузера и двустволка дяди Максима. Некоторые были вооружены и холодным оружием — самодельными пиками и шашками, отобранными у городовых.

— Не густо, — заметил дядя Максим и, окинув взглядом молодые, задорные лица дружинников, вздохнул: — Совсем дети…

Впрочем, среди них двое выделялись и возрастом и своей солидностью. Один был пекарь, а другой кузнец. Трое молодых оказались наборщиками из типографии Кушнарева, знакомые Сережки. Двое безработных ткачей, два металлиста. Словом, состав дружины был очень пестрый.

— Вот что, товарищи, — обратился к ним Петр. — Вооружение у нас не очень грозное, но достаточное, чтобы задержать драгун в таком узком месте, как наш переулок, и не пропустить их дальше, по Тверской. Слышите? Они уже приближаются. Как вы скажете?

Дружинники хором поддержали Петра:

— Давай скорее на места, чего там разговаривать!

— Мы из разных дружин, товарищи, — напомнил Петр, — надо выбрать временного начальника.

— Чего там выбирать, — крикнул пекарь, — ты нас созвал, ты и командуй! Голосуй. Кто «за»?

Все подняли руки.

— В таком случае слушай мою команду, товарищи! — уже тоном начальника заговорил Петр. — Маузеристы пойдут со мной к головной баррикаде. Дружинники с револьверами засядут за второй баррикадой. Если головную захватят солдаты и двинутся дальше, мы отойдем к вам и встретим их огнем из-за прикрытий.

— А если пушку подвезут? — перебил пекарь.

Петр блеснул на него глазами:

— Там посмотрим… Во всяком случае, без команды не стрелять и стоять на месте до последней пули. Понятно? — Он повернулся к дяде Максиму: — Ты, отец, оставайся здесь и возьми команду до моего подхода. Он, ребята, бывший солдат, и вы слушайте его как начальника.

Петр окинул взглядом притихших ребят.

— А где же Мишка, батя?

— Я прогнал его домой, нечего ему тут вертеться, — хмуро отозвался дядя Максим. — А Сережка со мной будет?

— С тобой, батя. У него ведь только «бульдог». Павлуха тоже останется здесь.

Петр повернулся к дружинникам и, указав на меня, сказал:

— Это наш агитатор, товарищи, от комитета. Он останется с вами, а вы того… поглядывайте…

— Понятно, понятно, начальник! — зашумели дружинники.

— Давай на места!

Помахав нам шапкой, Петр решительно направился к головной баррикаде, за ним — три дружинника с маузерами.

По распоряжению дяди Максима мы немедленно очистили от любопытных ближайший отрезок переулка, предупредив жителей об опасности. Детей, конечно, разогнали.

Дядя Максим еще раз осмотрел «нашу» баррикаду и каждому указал место, откуда он должен стрелять, когда будет команда. Сережка, разумеется, расположился рядом со мною на левом фланге баррикады, тут же, за железной вывеской. Это место, как нам казалось, было хорошо укрыто от пуль противника мешками с мусором и булыжниками.

Устроив нечто вроде бойниц, мы успокоились… Впрочем, нет, это не то слово — «успокоились». По крайней мере о себе я не мог этого сказать. Стараясь сохранить внешнее спокойствие, я волновался и трепетал от внутреннего напряжения. Был ли это страх в ожидании смертельной опасности или просто кипение горячей крови — трудно сказать. А Петру я просто завидовал. Откуда у него такая выдержка, спокойствие, мужество? Он старше меня всего на два-три года, а держится как взрослый мужчина, как настоящий командир, видавший виды.

После короткой паузы неожиданно совсем близко от нас ударил залп из винтовок — будто кто-то рванул и с треском разодрал огромную парусину. В ответ захлопали одиночные выстрелы. Потом по крышам домов как будто пронесся железный град: тра-та-та-та-тах!

— Готовься, ребята! — громко крикнул дядя Максим, укладываясь со своей двустволкой в центре баррикады.

— Есть! — весело отозвался Сережка, просовывая в «бойницу» руку с «бульдогом».

Я тоже приготовился. Но, кажется, рано. Головная баррикада, еще молчала. Значит, пальба шла вниз по Тверской. Вот опять короткий перерыв, потом гул человеческих голосов, бой барабана.

— Что они, пьяные, что ли? — крикнул мне в ухо Сережка.

— Трезвые солдаты не пойдут…

И вдруг трескучей скороговоркой захлопали паши маузеры.

Петр открыл бой. В ответ мы услышали неистовый вой и такой грохот залпов, что мы уже не могли слышать друг друга. Пули со свистом проносились над нашими головами, срывая щепки с гребня баррикады, сбивали штукатурку со стен домов, били стекла, хлестали вдоль переулка, разгоняя с улиц последних обывателей.

Признаться, меня мороз подирал по коже, и я все крепче сжимал ручку своего жалкого револьвера, готовый выстрелить в невидимого врага. Сережка побледнел, но продолжал улыбаться, как бы желая ободрить самого себя. Нет, стрелять команды еще не было. Дядя Максим, на которого мы часто поглядывали, лежал спокойно. Все дружинники также словно прилипли к своим местам.

А маузеры продолжали работать.

Сережка вдруг схватил лежавшую у его ног палку и неистово забарабанил ею по железной вывеске. Раздался такой треск и грохот, словно на помощь маузеристам пришла целая рота стрелков. Залпы из винтовок вскоре оборвались. Замолкли и маузеры.

Сережа ликовал:

— Чуешь, оратор? Это моей артиллерии испугались! — Он перестал барабанить, отложив палку в сторону.

Что случилось, однако? Неужто солдаты и в самом деле испугались Сережкиной трескотни?

Дядя Максим оторвался от «бойницы» и обратился к нам:

— Ну, господи благослови, ребята! Сейчас дело будет…

С вражеской стороны доносился только гул голосов, отдельные выкрики — не то ругательства, не то команды. Впрочем, ждать пришлось недолго. Вместе с залпами из винтовок вдруг свирепо зарычал пулемет то короткими, то длинными очередями. Это был настоящий ливень свинца.

Сережка даже не пробовал пустить в ход свою железную артиллерию: «Все равно никто не услышит».

Наши маузеристы сделали перебежку и благополучно присоединились к нам, оставив головную баррикаду.

Дядя Максим похвалил их:

— Маневр правильный. Сейчас начнется атака, и вчетвером вам бы не сдюжить.

Петр немедленно скомандовал:

— Маузеристы остаются здесь, со мной. Все остальные с дядей Максимом сию же минуту займете первую баррикаду за углом Ямской улицы. Без моего сигнала не стрелять.

Дядя Максим дал знак, и мы ползком перебрались за указанную баррикаду. Здесь я оказался между дядей Максимом и Сережкой.

Маневра Петра я не понял и обратился к дяде Максиму за разъяснениями.

— Мой Петруха настоящий полководец! — с гордостью ответил Максим. — Ты глянь, что получается. Если солдаты атакуют головную баррикаду, она окажется пустой. Никакой стрельбы с нашей стороны не будет. Они обрадуются и ринутся дальше, на ту баррикаду, где засел Петруха. А когда солдаты сравняются с Первой Ямской, мы окажемся у них на левом фланге. Тогда Петруха даст сигнал и… соображаешь?

Я понял — Петр приготовил засаду, лишь бы только драгуны пошли в атаку.

Вскоре рокот пулемета и ружейные залпы прекратились. Баррикады тоже молчали.

На минуту водворилась тишина. Доносилась только перестрелка со стороны Кудринской площади.

Вдруг совсем близко заиграл горнист, затрещал барабан, и пьяное «ура» раздалось в воздухе.

— Готовься, хлопцы! — крикнул дядя Максим, беря на изготовку свою двустволку. — До свистка не стрелять!

Все залегли за прикрытиями.

Я смотрел в узкую щель между толстыми бревнами, но видел только один край «нашей» баррикады, за которой притаились маузеристы, два-три дома прямо перед нами, кусок булыжной мостовой — и ни души! Как будто все здесь вымерло. Что творилось за углом, на площади, у головной баррикады, я не мог видеть, но зато слышал каждый звук и все ясно представлял себе… Вот с ревом «ура», стреляя на бегу, драгуны «берут» уже пустующую баррикаду. Ответной стрельбы нет. Торжествующий рев усиливается. С винтовками наперевес солдаты бегут дальше, в Оружейный переулок, к «нашей» баррикаде.

Каждая секунда казалась вечностью. От напряжения и ожидания мои пальцы окостенели на ручке револьвера. Сердце отчаянно колотилось. Первый бой!.. Сережка тоже замер на месте. На губах застыла улыбка. Лицо побелело.

Вот я уже вижу пьяные рожи драгун. Впереди всех, дико выпучив глаза, с раскрытым, ревущим ртом, бежит солдат с нашивкой на погонах. Кажется, унтер. За ним беспорядочной толпой бегут другие. Блестят штыки. Вот они поравнялись с углом Первой Ямской. Свирепой лавой несутся мимо, к баррикаде Петра. А сигнала еще нет. Сирена молчит. Не забыл ли Петр?.. Лавина солдат все ближе, рев громче… Еще десяток шагов — и они полезут на баррикаду… «Скорей же, скорей, Петя!..»

И вдруг бежавший впереди унтер рухнул на мостовую. Сразу десяток выстрелов с нашей стороны оглушил меня. И я тоже раз за разом стал нажимать собачку «смита». Рядом палил Сережка из «бульдога» и, как из пушки, ухал дядя Максим из своей двустволки. А сигнал я так и не слышал.

Атакующие сразу попали под перекрестный огонь: с фронта — с баррикады Петра и с фланга — с нашей стороны. Еще трое драгун свалились в снег.

Не ожидавшие такого отпора, драгуны в панике повернули назад и еще быстрее понеслись прочь, даже не пытаясь отстреливаться. Однако к чести солдат надо сказать, что, рискуя жизнью, они подхватывали своих раненых и уносили с собой.

— Молодцы ребята! — похвалил их дядя Максим, вновь заряжая двустволку. — Оставлять раненых по уставу не полагается.

Ни один из солдат, тащивших с собой раненых, не был обстрелян дружинниками, хотя они уходили последними. Я тоже не стал стрелять в них.

Только унтер, упавший первым от пули Петра, остался лежать на мостовой. Он был мертв.

Мы ликовали. Шутка ли — отбили атаку настоящих солдат! Что будет дальше?.. Опять начнут громить из пулеметов или сейчас же предпримут вторую атаку?

Петр приказал всем занять прежние места и ждать команды.

Дядя Максим осторожно подошел к углу Ямской и заглянул в сторону площади.

— Ого! Парламентер идет, хлопцы, — солдат с белым платком на штыке. Пока будьте наготове, а я узнаю, что ему надо.

Дядя Максим с двустволкой в руках вышел навстречу солдату. Тот остановился на почтительном расстоянии.

— Эй, воин, что надо? — крикнул дядя Максим, тоже остановившись.

— Я санитар. За убитым послали, — ответил драгун. — Может, отдадите, товарищи, а?

— Хорош товарищ, — сердито проворчал дядя Максим, — против своих пошел! Эх ты, фефела!

— Дык вить начальство приказывает… — оправдывался парламентер, неловко переминаясь с ноги на ногу.

— А ты послал бы свое начальство к матери, а сам бы к нам шел, — продолжал агитировать старик, спокойно опираясь на дуло двустволки. — Дурак ты, парень, вот что. И звать тебя, поди, Ванькой?

— Угадал, дядя, я действительно Иван. А убитого дайте, сделайте милость. Влетит мне, ежели не того… не уговорю.

Дядя Максим повернулся к нам:

— Ну как, ребята, пускай берет?

— Давай, чего там! — послышались голоса дружинников. — Куда нам его девать?

— Ладно, тащи, Ванька, — милостиво разрешил дядя Максим, пропуская парламентера к трупу драгуна. — Только винтовку не трогай, моя будет.

Солдат торопливо подскочил к трупу.

— Велено взять с оружием, дык вить…

Максим поднял двустволку к плечу.

— Нет уж, браток, оставь, из этой винтовочки я тебе дырку в пузе сделаю, если опять к нам сунешься, дурило.

— Избави господи! — перекрестился солдат, поднимая убитого на руки. — Я пойду, коли так, отец…

Старик усмехнулся.

— Иди, иди, сынок, только вдругорядь не попадайся, худо будет. — Он поднял винтовку убитого драгуна.

Сгибаясь под тяжестью трупа, санитар бегом устремился к своим.

Дядя Максим вернулся к нам с винтовкой на одном плече и с двустволкой на другом.

— Вот теперь и я могу поговорить с ними.

Однако сегодня «поговорить» не пришлось. Драгуны куда-то быстро ушли. Возможно, их вызвали в более опасное место. И поле боя неожиданно осталось за нами.

Радости дружинников не было границ. А Сережка готов был плясать и петь песни. Обо мне и говорить нечего — впереди я уже видел знамя победы.

Однако удивительно, что все было не так, как я представлял себе, направляясь в Москву. Вместо пышных красных знамен, шитых золотом, на баррикадах там и сям висели на палках или на длинных жердях скромные куски кумача, обрывки красных рубашек. Вместо бомбы в руках паршивенький револьвер. Вместо того чтобы громить врага с вершины баррикады, надо было лечь прямо на мостовую, животом на снег, и стрелять в дырку. Было ясно, что даже бомбу под таким огнем пришлось бы швырнуть в атакующих солдат не с гребня баррикады, а из укрытия, через баррикаду, или из окна дома, или с крыши, или из форточки. Словом, все не так, как думалось. Впрочем, я не чувствовал ни малейшего разочарования и, как все дружинники, радовался первой победе. Одно омрачало настроение: против нас воевали не только казаки и жандармы, как мы рассчитывали, а все рода войск, от артиллерии до пехоты. Значит, окончательная победа достанется нам не дешево.