Седьмое декабря 1905 года.

Утро было морозное, небо мутное. Жгучий ветер белыми вихрями носился по улицам города, метался по крышам домов, кружил над дворцами и храмами, качал двуглавых орлов кремлевских башен. И казалось, эти орлы скрежетали ржавыми клювами, свирепо глядя вниз огромными хищными глазами.

Часы на Спасской башне пробили одиннадцать…

А в городе все было как вчера.

Обыватели осаждали продуктовые магазины, пекарни, колбасные, молочные. Кучки людей стояли на углах улиц и переулков, о чем-то спорили, размахивали руками, волновались. По мостовым взад и вперед, как всегда, носились санки извозчиков, тяжело проходили ломовики, а по Тверской промчался даже какой-то купчина на тройке с колокольцами.

В разных концах города громыхали трамваи, на полудохлых конягах тянулись конки. Как обычно, работали заводы и фабрики, дымились гигантские трубы, и тучи дыма, подхваченные ветром, кружились над рабочими окраинами. Сотни тысяч рук нажимали рычаги, били молотами, рубили топорами, ткали ситцы и сукна, выпекали хлеб, давали свет, жизнь. Великий город глухо рокотал, содрогался от трудов, тяжко вздыхал каменной грудью.

Все было как вчера…

Но почему так много разъездов драгун и казаков? Почему удвоились посты городовых? Почему дом губернатора Дубасова, словно штаб армии, окружен войсками? И почему сам Дубасов, слегка приоткрыв темные шторы окна, со страхом выглядывает на улицу?

Гигантская стрелка часов Спасской башни Кремля незаметно тянется к двенадцати. Сотни прохожих с тревогой смотрят на часы, словно чего-то ждут с минуты на минуту.

Тысячи пар глаз следят за маленькими стрелками карманных часов, которые медленно, страшно медленно двигаются к двенадцати…

Вся Москва знает и ждет, что именно в двенадцать часов дня начинается…

Куранты Спасской башни пробили двенадцать…

Однако ничего не случилось. Напряженная тишина. Люди застыли на своих местах. Даже извозчики приостановили коней и подняли головы, словно ожидая какого-то чуда с неба. Городовые тревожно косились на публику. Разъезды казаков и драгун пошли рысью. Сухое лицо губернатора прилипло к стеклу, нос сплющился.

Прошла минута, две…

Казалось, от тревоги и напряжения разорвется сердце. Хотелось крикнуть: «Скорей! Скорей же, товарищи!..

Пора!..»

И вдруг откуда-то издалека едва слышно, протяжно, постепенно набирая силу, завыл гудок Брестских мастерских. Через долю секунды к нему присоединился второй, третий… А вот загудело Замоскворечье, завод «Гужон», Листа; вслед за ними Пресня, отозвались Хамовники, дружно подхватили Бутырки.

И вот уже разноголосый хор заводских и фабричных гудков ревел и свистал во всех концах города, надвигался от окраин к центру, заглушал и давил все звуки и шумы, вздымался к небу.

Завыли гудки железнодорожных депо и мастерских, высокой фистулой запели паровозы.

Стаи мальчишек высыпали на улицы и радостно кричали: «Ур-ра-а-а-а!»

И, наконец, тысячи медных глоток слились в такой могучий и грозный оркестр, что сотрясался воздух, звенели стекла домов, испуганно храпели и дыбились кони. Погасло электричество. Трамваи, как по команде, остановились. Застряли на путях конки, возчики стали торопливо распрягать и уводить лошадей. Пассажиры в тревоге разбегались. Не принимая седоков, извозчики понеслись в разные стороны — по домам, к хозяевам: они тоже забастовали. Закрывались магазины, лавки, кабаки. В ресторанах переполох. Повара и официанты сбрасывали свои белые колпаки, фартуки и дерзко уходили. Кое-где на горячие плиты кухонь опрокидывали котлы с варевом, и облака пара, шипя, вырывались на улицы, пугая прохожих и пожарных. Кое-где оставались недобритыми посетители парикмахерских и, ругаясь, убегали под хохот забастовщиков.

А гудки надрывались долго, неистово, угрожающе, призывно.

Жизнь гигантского города замирала.

Дым над окраинами постепенно рассеивался. Гул паровых котлов и удары молотов замолкли. Сто тысяч пар человеческих рук бросили работу. Машины стали.

Ворота фабрик и заводов широко распахнулись, и тысячные толпы рабочих вышли на улицы, возбужденные и радостные, словно рабы, отпущенные на волю.

Замолк последний гудок…

И в городе вдруг стало так тихо, как будто все живое затаило дыхание и остановилось…

Всеобщая стачка московского пролетариата началась…