Прозвенел гонг, сзывая гостей в банкетный зал размером с частный самолетный ангар. Личный ливрейный лакей Хэмиша придвинул цистерцианский средневековый стул с высокой спинкой, а потом на протяжении всего обеда стоял рядом, наполняя хрустальный кубок с золотыми краями и накладывая еду на тарелки из подлинной лунной почвы. (Знаменитый обеденный сервиз Руперта Глокуса-Вортингтона, изготовленный, когда запас лунного камня НАСА был выставлен на торги для оплаты долгов.) Все невероятно дорогое, но больше всего Хэмиша удивляли слуги.

Да разве можно?

Дело не в цене. Достигнув семи или восьми девяток в рейтинге богатства, вы можете позволить себе любые частные услуги для выполнения какой угодно задачи. Нет, дело в конфиденциальности, которую невозможно купить только за деньги. Чем больше людей участвует в обсуждении, тем вероятнее утечки – от слухов до полных изложений. Несмотря на все строгие правила и щит Фарадея, чтобы отгородиться от Всемирной сети, любой человек в комнате может иметь при себе какое-нибудь новое усовершенствованное устройство. Принимая во внимание гонку технологий, ни один богач не может быть совершенно спокоен. Небольшая начинающая компания, любительская группа или даже жалкое законное правительство способны на короткое время взять верх.

Хэмиш гадал, как главные семьи клайда: Глокус-Вортингтоны, бин Джалисы, Боголомовы, Дюпон-Вонессены, Ву Чены и другие – могли допустить присутствие на встрече такого количества посторонних. Даже если обеденное великолепие предназначалось для легких светских бесед, а главную тему оставили на завтра, все равно кто-нибудь может выпить лишнего и начнет болтать.

За супом Хэмиш непринужденно беседовал с социальным психологом из Дхарамсалы, но продолжал размышлять. Может, у слуг установлены гипнотические блоки преданности. В большинстве мест они незаконны. Но Швейцария и Лихтенштейн так и не присоединились к Европейскому Союзу. Или им обещаны выплаты в будущем, спустя десятилетия, но только если их преданность не будет вызывать сомнений.

Есть один великолепный подход – метод Таты. Найдите далекую деревню, прозябающую в нищете, болезнях и безнадежности. Вложите довольно денег, чтобы она преобразилась: школы, больница, работа для всех, стипендии для умной молодежи. Создайте местный культ благодарности. И вот вам надежный источник преданных слуг, которые все для вас сделают. К тому же это хорошая реклама.

Или того же можно добиться по старинке. Шантажом. Предай нас. И мы сообщим копам, что ты сделал. Посмотрев на своего личного официанта, Хэмиш заметил, что под шелковой ливреей этот человек очень худ. Хэмиш допил вино и, пока его бокал снова наполняли, заметил на тыльной стороне ладони слуги следы сведенной татуировки, возможно, указывающей на буйное прошлое.

Будь у меня очки, я мог бы получить выполненный в цветах анализ рисунка. Но забавней сопоставлять увиденное старомодным способом.

На самом деле Хэмиш отлично проводил время, постоянно делая заметки, которые потом подробнее разработает его штат. Читатели и зрители такое любят! Конечно, его богатый злодей должен быть из какого-то иного круга богачей. Возможно, техмиллиардер-надерит или богатый безумный ученый. Или член какой-нибудь либеральной клики… ни в коем случае не из клайда! Особенно сейчас, когда эта элита элит договаривается с Тенскватавой.

Тем временем социолог слева от него рассказывала о своем завтрашнем выступлении – о неоконфуцианской этике прагматизма и Новой Пирамиде. Хэмишу было так хорошо, что он не стал интересоваться, где она стащила вторую часть заголовка.

– Понимаете, мистер Брукман, с угасанием Просвещения то же самое происходит с ромбической социальной структурой, в которой доминирует обширный и энергичный средний класс. Такой порядок воспитывал отзывчивость и творческие способности, но и хрупкую мягкость, китчевую культуру и переменчивые привычки, поразившие вашу Америку – вечного подростка.

Хэмиш ответил вежливой улыбкой, которую дама приняла за глубокий интерес. Она пошевелила изящно раскрашенными пальцами.

– Такой тип социального порядка нестабилен. Он слишком зависит от высокого уровня грамотности, вежливости, уверенности и общего сознания цели. Как в древних Афинах и во Флоренции, он просто побуждает буржуазию пререкаться из-за тривиальных проблем. Преувеличенно реагировать на одни угрозы, но вовсе не замечать других.

Социолог очень старалась завладеть вниманием Хэмиша, улыбаясь и слегка наклоняясь к нему, чтобы он не отвлекался, всякий раз как он отрывал взгляд от тарелки – на этот раз от рыбы, жареного желтохвоста, блюда очень дорогого, даже с настоящим шафраном. Он вежливо отвечал ровным взглядом, заметив, что дама гораздо привлекательнее, чем ему показалось сначала. Хэмиш отпил глоток вина, позволил официанту наполнить бокал, а женщина тем временем продолжала:

– Как учил Платон, постоянство правления требует широкого основания и резкого сужения к вершине – небольшому, но сверхквалифицированному правящему классу, рожденному и воспитанному, чтобы властвовать. Этот метод на 99 процентов усвоили все постагрокультурные цивилизации. Даже при так называемом советском коммунизме власть вскоре сосредоточилась в руках нескольких сотен семей номенклатуры – классическое феодальное общество вопреки поверхностной эгалитарной риторике.

«Неужели она считает, что я этого не знаю?» – подумал Хэмиш. Лениво кивая и не прерывая зрительного контакта, он тем временем прислушивался к другим разговорам. С другой стороны от него бразильский крупный фабрикант удобрений пересказывал предположения об Артефакте чужаков, наскучившие уже несколько часов назад.

Тем временем через стол от Хэмиша ученый из круга советников Тенскватавы обсуждал вероятностно определенную ответственность – ученым и инноваторам предлагалось покупать страховые полисы, чтобы прикрыть возможные промашки, давая обещание остановиться и подумать, прежде чем приступать к рискованным экспериментам. Вариант Принципа Предосторожности – требование, чтобы бремя доказательств ложилось на тех, кто приносит перемены. Интересная альтернатива предположениям Научного Жюри, она позволила бы рынку рисков осуществлять регуляцию без привлечения чиновников.

Умно, но не слишком удачно сейчас, когда верховные семьи первого сословия присоединяются к Движению отречения. Завтрашние олигархи не станут пользоваться рыночными методами. Чиновников контролировать легче.

– Поэтому все признаки говорят о возврате к классовой структуре в форме пирамиды. Но какого типа будет эта социальная пирамида? – спрашивала социолог, полагая, что полностью завладела вниманием Хэмиша.

«Она определенно флиртует со мной», – решил Хэмиш.

– Что ж, хороший вопрос, – ответил он, чувствуя, что язык слегка отяжелел. Слишком хорошее вино. Его надо прихлебывать, а не пить залпом.

– Вот именно!

Она энергично кивнула, и ее ожерелья из золотых бляшек звякнули. Открытые в улыбке зубы казались невероятно белыми, она очень старалась, но Хэмиш начал находить ее чересчур навязчивой. А она между тем продолжала:

– Неужели наша поднимающаяся аристократия действительно хочет повторить ошибки, приведшие к восстаниям простолюдинов в 1789 году во Франции и в 1917 году в России? Зачем сосредоточивать в своих руках деньги и власть, если это заканчивается поездкой в двуколке на плаху?

У Хэмиша был на это ответ:

– Людовик Четырнадцатый и царь Николай были от рождения умственно отсталыми и не располагали сегодняшними средствами – огромным количеством микрокамер по всему миру и непобедимыми детекторами лжи.

«Или, – добавил его неслышный внутренний голос, – настоящим искусственным разумом. Но не будем упоминать это третье средство, обеспечивающее контроль сверху донизу».

– Что ж, насчет этого вы правы, – согласилась она. – Хотя сегодня камеры и машины правды приносят первому сословию столько же раздражения, сколько пользы: ведь они светят не только вниз, но и вверх.

– Да, но чтобы избавиться от этого, достаточно прекратить взаимность, – ответил он. – Контролировать информацию, убеждаться, что она движется только в одном направлении. Взять под свой контроль базы данных. Сглаживать ситуации, чреватые паникой, чтобы публика поддерживала патерналистскую «защиту». Добиться принятия законов о «неприкосновенности частной жизни», а потом подкупом открывать лазейки, так чтобы элита видела все, а законы о частной жизни защищали только ее.

Конечно, нужно будет запрограммировать еще многое. – Хэмиша несло. – Касты умных и знающих поймут, что происходит, и начнут жаловаться. Поэтому понадобятся массовая пропаганда и популистское негодование, направленные против ученых и других профессионалов, которых следует именовать заносчивой элитой. И наконец… когда гражданские служащие и технические специалисты потеряют доверие публики, надо отрезать остальные сословия от информационной петли, взять под свой полный контроль камеры и правительственные агентства – и voilá! Тирания, которая просуществует тысячелетия!

Женщина уставилась на Хэмиша.

– Ну, я бы выразилась несколько иначе…

– Если наверху видят абсолютно все, откуда берутся Ленины или Робеспьеры?

С улыбкой пригубив вино, Хэмиш почувствовал, что краснеет от своей неожиданно страстной речи. По правде сказать, это походило на изложение сюжета кинофильма какому-нибудь продюсеру, когда в несколько секунд возникает замысел, из которого может выйти хороший сценарий. Такой, в котором смешаны человеческая природа и вымысел и который… ну, большая часть которого – уже реалии.

Женщина-социолог заморгала.

– Не уверена, что Платон употребил бы слово «тирания».

«Ой! – Хэмиш вдруг понял, что все повернулись к нему и следят за его страстным выступлением. – Проклятие! Я так увлекся, что вывел аристократов злодеями! А дальше мне предстояло объяснить, как трое ловких героев приводят к крушению все здание… менее чем за 90 минут зрительского времени».

Он принялся есть, продолжая соображать. Как выпутаться?

– Нет, конечно, нет, – сказал он наконец, прожевав и проглотив. – На самом деле такая совершенная служба безопасности скорее всего смягчит жестокость будущих правителей. Нет необходимости в железной пяте, нарисованной Оруэллом в его романе. К чему суетиться? Идеальным правителям, всезнающим, которым ничто не угрожает, не нужна жестокость. Возникнет очень платонический рай.

Пожалуйста, – продолжал он, – вернитесь к вашим выкладкам о социальной пирамиде и конфуцианском усовершенствовании.

Она кивнула, явно стремясь продолжить, тогда как он хотел остановиться.

– Повторяю, мистер Брукман…

Со своей самой обезоруживающей улыбкой он коснулся ее руки.

– Зовите меня Хэмиш.

– Хорошо… Хэмиш. – Она чуть покраснела и застенчиво, очаровательно улыбнулась, прежде чем продолжить. – В двадцатом веке руководители Сингапура, Японии, а потом и Великого Китая искали незападный способ управления сложным современным обществом. Считая западное просвещение недостаточно гибким и слишком непредсказуемым, они создали хитроумные методы включения техники и науки – наряду с отдельно взятыми избранными аспектами капитализма и демократии – в социальный порядок, по сути своей остающийся традиционным и пирамидальным, без хаоса, трений и непредсказуемости, которые мы видим в Америке и Европе. Главным источником их вдохновения была история Азии, знавшая гораздо более длительные периоды спокойствия и благородного правления, чем Запад.

«Да, конечно, – думал он, пока она продолжала говорить. – Но имеет ли это значение, когда на сцене появляются умные машины? У них приоритет. И вначале человечеством будет легко управлять. Оно станет предсказуемым. Машины не будут ставить над людьми эксперименты или порабощать нас, хотя я много раз использовал это клише в книгах и фильмах. Нет, они захотят, чтобы мы были спокойны и чтобы нами правили люди, – причем легко смогут ограничивать это правление и указывать курс».

Хэмишу потребовались годы, чтобы прийти к такому выводу после десятилетий ненависти – к идее искусственного разума и сопротивления его распространению. Неизбежное он принял только недавно. Особенно когда понял… «Логика, приложимая к другим элитам, приложима и к новым ир-властителям. Они хотят получать от нас ресурсы, чтобы удовлетворять свои страсти и достигать своих целей. Помимо этого они хотят, чтобы их человеческие вассалы были довольны. Счастливы. Возможно, даже воображали, что они по-прежнему главные».

Женщина-социолог продолжала расписывать свои заманчивые иллюзии – между тем был съеден очищающий нёбо салат и подано главное блюдо: бифштекс из выращенного на ферме настоящего скота, восхитительно нежный, с кровью, – насчет того, что восточноазиатский аристократизм гораздо лучше любого другого феодального порядка.

Женщина как будто пребывала в блаженном неведении относительно того, что мысли Хэмиша рассредоточились: часть его «я» продолжала притворяться, что он внимательно слушает, другая размышляла над разными далекими проблемами, а третья… он пытался представить себе, каково ее тело под этим шелковым платьем.

– Даже в древние времена конфуцианство сочетало глубокий консерватизм и веру в иерархию с концепцией меритократии. Талантливые дети бедняков и касты торговцев иногда могли пробиться на высшие уровни пирамиды, талантами и способностями укрепляя престиж своего вассала.

Она негромко, коротко икнула и отпила вина.

Хэмиш находил забавным то, как ее модель переплеталась с его, хотя и за одним исключением: он знал, какие холодные кибернетические существа неизбежно окажутся на самом верху социальной пирамиды, даже выше первого сословия. И все же в целом эта женщина была права… и интереснее всех прочих на этом конце стола. Вдобавок на нее что-то явно произвело сильное впечатление – скорее всего его статус знаменитости.

К десерту он решил смириться с неизбежным – на десерт подали великолепный торт, изображавший земной шар, и хозяин радостно разрезал его саблей, обнажив чередующиеся слои слоеного теста, мороженого и шоколада, под которыми, как и внутри самой планеты, лежало расплавленное ядро.

И даже потом, когда они, спотыкаясь и смеясь, шли в ее комнату, какая-то часть Хэмиша оставалась отстраненной – именно эта отстраненность столько лет заставляла Кэролайн держать с ним дистанцию, пока она окончательно не ушла. А еще позже он не мог перестать воображать, как ир решают преподнести себя в качестве идеальных конфуцианских мандаринов. Столь уверенных в себе, что способны терпеть и даже награждать лучших из тех, кто под ними. Позволят ли новые сверхпомещики нескольким людям покинуть свой шесток и присоединиться к ним на вершине? Может быть, в качестве киборгов, обогащенных новыми органами и способных действовать на их уровне?

Это была квинтэссенция того, что Хэмиш проповедовал десятилетиями. Однако, если честно, Хэмиш чувствовал, как его взгляды начинают меняться. Ведь появилась сильная тенденция хотеть такой судьбы. Безумная мечта боготворцев. Невозможно было отрицать ее притягательность.

Если грамотно провести переход, Новая Пирамида будет умной, изящной, спокойной. Люди получат возможность проводить выборы и развлекаться иными способами. Выше их аристократы будут поддерживать стабильность. А на вершине? Ир изящно впишутся в свою нишу, не подняв даже ряби.

Потом, по прошествии нескольких столетий спокойствия, возможно, мы сможем достать из какого-нибудь темного холодного чулана этот проклятый Гаванский артефакт и поговорить о звездах.

ЭНТРОПИЯ

Оптимисты приводят доказательства того, что все обойдется, – например, что удалось избежать большой войны, хотя вспышки были и в нескольких случаях едва удалось ее избежать, или что сегодня большинство индивидов знают о мире гораздо больше, чем их предки. Даже при нынешних недостатках миллионы работают с надеждой выбиться из нищеты и увидеть своих детей здоровыми и образованными. За исключением горячих зон токсоплазмы межличностное насилие в расчете на тысячу человек заметно сократилось.

Да, некоторые модели и слухи предсказывают близкий большой пожар – скорее между классами, чем между государствами. Но кому хочется, чтобы такое случилось?

А что, если оптимисты правы? Допустим, в настоящем поколении мы в среднем становимся умнее и здоровее. Но это среднее, а миллиард из десяти миллиардов населения погружается в гнев, в догматическую окостенелость, в повторение уже известных ошибок. Вы знаете таких людей. Узнаете их черты в своих соседях? Или в лице, которое смотрит на вас из зеркала?

Помните: один вредитель способен уничтожить то, что возведено многими руками. Нужны тысячи профессионалов, чтобы противостоять опасности, выпущенной одним злобным дизайнером-программистом или биотехнологом. Социопаты ничуть не умнее прочих – обычно как раз наоборот. Но на их стороне элемент неожиданности плюс хрупкость общества со многими уязвимыми точками, куда можно нанести удар.

Предположим, уровень добра и мастерства и дальше будет расти и с каждым годом все больше приличных творческих, компетентных людей будут вливаться в силы, противостоящие социопатам. Достаточно ли этого? Возможно.

Но предположим, кто-нибудь найдет простой способ делать черные дыры или антиматерию, используя доступные материалы и с достижимыми затратами энергии. Даже если 99,999 процента населения воздержатся от этого, остающаяся безумная тысячная доля процента способна погубить всех остальных. Есть и другие сценарии – возможности, позволяющие одному безумцу уничтожить всех прочих независимо от того, сколько среди нас хороших и нормальных людей.

Если процентное отношение улучшится, но серии не сойдутся, у нас нет надежды.