Когда Хэмиш Брукман переодевался к обеду в роскошной гостевой комнате, его внимание привлек один предмет – модернизированный старинный ночной горшок.

Не шкаф эпохи Второй империи, не комод фирмы «Сфорцезе», даже не белуджистанский ковер эпохи раджей (чтобы атрибутировать его, понадобился консультант из Сетки, и Ригглз зачитал его заключение Хэмишу в ухо). Хэмиш умел подмечать детали – ему это было необходимо, раз уж он вращался в таких кругах. В последнее время мегабогачи становились придирчивыми и склонными к осуждению. Они исходили из того, что вы знаете обо всех таких штуках, и это помогало им определить ваш статус.

Хэмиш богат – достаточно богат, чтобы входить в первое сословие, даже если бы он не был легендой в искусстве. Тем не менее ничего из обстановки этой комнаты он себе позволить не мог. Ни одной вещи.

Я далеко не самый важный гость этого собрания в Альпах. Воображаю, как они нажимают на Тенскватаву и его помощников или на аристократов, летящих сюда из Шанхая и Янгона, из Москвы и Мумбаи.

Конечно, у Хэмиша была и другая причина жадно рассматривать обстановку. В глубине его сознания всегда сидел вопрос: «Смогу ли я использовать это в следующем романе?»

Даже когда сочинение историй перестало быть тем, чем было многие столетия – занятием автора-отшельника, – и превратилось в усилия смешанной мультимедийной команды со щелкающими гиперлинками в глазу и для работы требовался целый штат – у Хэмиша все равно сохранилась привычка заранее представлять себе всю историю в главах, с пунктуацией и всем остальным.

Этот чайный столик периода Хэйан, пожалуй, достоин трех предложений; кроме того, он кое-что скажет о владеющем им герое.

Или:

Я мог бы несколько страниц посвятить этой кровати периода Богемского Возрождения – кровати на четырех столбиках, со змеями, вероломно, даже сладострастно или в библейском духе извивающимися среди резных виноградных гроздьев. Может, даже ввел бы ее в сюжет о проклятой раке… или о высокотехнологичном приспособлении для продления жизни… или о замаскированном сканере, который читает мысли спящих членов семьи.

Конечно, все эти сценарии из разряда «Пути науки ужасны и неисповедимы». Всегда найдется достаточно сюжетов о технологическом высокомерии человека; им нет числа.

Однако этот конкретный предмет, стоящий на углу дамасского ковра, особенно интересен. Украшенный в георгианском стиле ночной горшок – либо искусная копия (маловероятно в этой комнате), либо подлинное изделие восемнадцатого века, работы либо позднего Уилдона, либо раннего Джозайи Веджвуда. И все же, очевидно, этот горшок предназначен для использования – об этом недвусмысленно говорят современная герметически закрывающаяся крышка и мягкий зеленый ночник, чтобы не блуждать в темноте. Несомненно, подняв крышку, Хэмиш увидит свет и внутри, чтобы не промахнуться ночью.

Гости не должны мочиться на ковер, рассуждал Хэмиш. Функциональное сочетание древнего и нового. И еще не должны – это тоже очевидно – садиться на этот горшок. То есть не для женщин и не для испражнений. Только для мужчин. И только для малой нужды. Любой современный человек поймет главную цель собирания таких предметов – это современный эквивалент золота.

Но почему здесь, у постели? Почему просто не сходить в туалет?

Всего пятнадцать шагов нужно, чтобы через роскошно украшенную дверь пройти в вымощенные плиткой туалет и ванную, с «теплым» полом и душем о семи головках, туда, где полотенца из наноткани ждут возможности помассировать его поры, одновременно всасывая влагу и применяя дорогой крем – все сразу. Туалет великолепный и современный, за исключением…

Да чтоб меня! Нет приемника фосфора…

Унитаз-биде был оснащен всеми новейшими водяными и воздушными устройствами, включая подогреваемую крышку от «Киншаса люкс». Но не вызывало сомнений, что смытое из фарфоровой чаши уходило прямо в канализацию, как в добрые старые времена. Ни сборника, ни полиуретанового покрытия. Мужчине невозможно исполнить современный долг, который не исполняют женщины. Единственное обязательство, которое очень немногие женщины – даже самые эмансипированные и преданные охране окружающей среды – соглашаются исполнять.

Дома Хэмиш сокращал трату драгоценного фосфора просто – мочился с балкона спальни на кусты роз… или на закрытую клумбу за своим офисом. Простейшая система переработки, принятая мужчинами по всему земному шару там, где есть хоть кусочек живой природы, некогда легкая неловкость, а теперь акт земного патриотизма.

Честно говоря, ему это нравилось, и сейчас рядом не было Кэролайн, которая закатывала глаза и бормотала о «так называемом кризисе, вызванном этими мачо из песочницы».

Хэмиш улыбнулся, вспомнив об этом… и нахмурился: под конец она обозвала его лицемером за то, что в «Условиях паники» он назвал недостаток фосфора враньем – заговором производителей удобрений и радикальных защитников окружающей среды.

«В таком случае зачем ты поставил дома во всех туалетах сборники? – однажды спросила она. – Будь последовательным. Доведи дело до суда. Плати штрафы. Смывай!»

Стандартный ответ Хэмиша: «Да это просто сюжет!» – с ней больше не срабатывал. Под конец не срабатывал.

По правде говоря, об этом своем романе – переименованном ради фильма в «Ужас-сити?» а потом в «Ужас-сити!» – он жалел. Отрицание очевидного снижает правдоподобность. Но Кэролайн никогда его не понимала. «Не люблю, когда эти высоколобые говорят мне, что делать. Даже если они правы!»

Вернувшись в настоящее, Хэмиш задумался о доме Глокуса-Вортингтона. При всей роскоши туалета этот дом полностью игнорировал нехватку удобрений в мире. Может, они подкупают цюрихских чиновников, чтобы те отворачивались, когда этот огромный дом отправляет весь фосфор в канализацию вместе с испражнениями и туалетной бумагой? Утилизация сточных вод гораздо менее эффективна, а швейцарцы любят эффективность.

Если ты плутократ, это не означает автоматически, что тебя не заботит судьба планеты. Пусть даже ГВ не считается с этой необходимостью, в числе его гостей будут такие, кто думает о планете, или богатые надериты, которые хотят…

…ага!

Ладно, загадка разгадана. Ночной горшок – это жест вежливости по отношению к гостям, решившим поступать с пользой для планеты. Но какое непрактичное решение! Слугам приходится приходить дважды в день, собирать приношение. А потом мыть горшок…

Во второй раз за несколько мгновений Хэмиш испытал то состояние «ага!», ради которого жил.

«Понял. Этим ты сообщаешь мне, что можешь разослать высокооплачиваемых, элегантных, сдержанных слуг по всему огромному поместью, чтобы они вручную опустошали и протирали древние фарфоровые ночные горшки – каждый из которых стоит небольшое состояние. Отлично, я учту. Ты так богат, что тебя уже не заботит, сколько девяток в твоей квантили.

К тому же, – вспомнил он, поморщившись, – так богат, что можешь не думать ни о славе… ни об автографах».

Что и продемонстрировал Руперт Глокус-Вортингтон, когда Хэмиш преподнес ему подписанный экземпляр «Новой пирамиды»; он лишь коснулся ее кончиком пальца и приказал дворецкому унести подарок. А затем со снисходительностью, которая казалась скорее небрежностью, чем умыслом, спросил:

– Так чем же, мистер Брукман, вы зарабатываете на жизнь?

Одна из культурных пропастей между людьми, живущими к востоку и к западу от Атлантики, давно свелась к этому вопросу. Американцы сразу задают его, не понимая, что это может оскорбить.

Для нас это означает: «Какое интересное дело или умение вы сделали центром своей жизни?» Мы считаем это вопросом выбора, а не касты. Европейцы толкуют этот вопрос так: «К какой социальной касте вы относитесь?» или «Сколько вы зарабатываете?» Эта простая, предательская ошибка в фигурах речи выливается в десятилетия взаимного непонимания.

Вот только почему Глокус-Вортингтон – такой же европеец, как сами Альпы, – спрашивает об этом?

Возможно ли, что он впервые обо мне слышит? Когда я назвал ему несколько фильмов, он как будто их не узнал. Просто улыбнулся и сказал «как славно», прежде чем повернуться к следующему в очереди ученому.

Конечно, у сверхбогатых есть свои способы развлекаться. Об их интересах и видах деятельности мы можем только мечтать. Их приоритеты для нас…

Стоя у кровати – наполовину переодевшись из дорожного костюма в смокинг с белой бабочкой, – Хэмиш заморгал, внезапно осененный.

Это уж слишком. Ни один человек не может зайти так далеко. Во всяком случае, в наши дни требуется только вставить в ухо устройство дальней связи, чтобы автоматически получать биографические сведения обо всех, кого встретишь. Вежливый хозяин делает это, чтобы каждый гость чувствовал, что его ценят.

Нет. Этот щелчок по носу был намеренным. Руперт хочет держаться отчужденно, стоять выше всех.

Но он переиграл.

Перестарался.

Хэмиш знал, что сказал бы Гийом де Грасс, его любимый детективный герой.

Я чую страх.

* * *

До ужина у него не было возможности рассказать об этом Пророку – он только сумел передать капсулу с суммарным отчетом о встрече с Роджером Бетсби, сознавшимся отравителе сенатора Стронга. Темные глаза Тенскватавы блестели, когда он слушал короткий рассказ Хэмиша о смелом, даже наглом сельском враче, который выражал такую большую – хотя и загадочную – готовность принести себя в жертву вместе с презираемым политиком.

– Значит, вы не знаете, какое средство использовал Бетсби, чтобы изменить поведение Стронга? И заставить его выглядеть таким болваном перед публикой?

– Только то, что это законное средство, даже лечебное. Все равно это преступление, и Бетсби это признает, но считает, что присяжные будут к нему снисходительны. А само обнародование названия средства принесет сенатору даже больше вреда, чем уже причинило. Бетсби грозит во всем признаться, если заметит хотя бы малейшие действия против себя. Должен признать… это один из самых странных видов шантажа, с какими мне приходилось сталкиваться.

Тенскватава рассмеялся при виде удивления Хэмиша.

– Похоже, он для вас достойный соперник, друг мой. Именно такие задачи развлекают вас и делают счастливым.

Отказавшись от своего обычного хлопчатобумажного одеяния ради современного вечернего наряда, человек, которого часто называли Пророком, как будто старался сгладить впечатление посланца судьбы. Мистицизму не место на этой горной вершине, где главные темы – прагматизм и лесть. Открыто будет звучать только последнее. Но чтобы достичь главной цели – вовлечь значительную часть мировой аристократии в Движение, – его обращение должно быть двусторонним и взывать и к эгоизму, и к эго.

Далеко не тривиальная задача. После своих мочеиспускательных открытий Хэмиш по-новому оценивал ее деликатность и трудность. Олигархи не доверятся популистам-агитаторам, даже если у них будут общие цели. Им требуется уверенность, возможность контроля…

…и, однако, Тенскватава – самый умный из известных Хэмишу людей. Так о чем тревожиться?

– Почему бы вам не попробовать привести доктора Бетсби сюда? – Тенскватава был так высок, что его глаза оказывались почти вровень с глазами Хэмиша. – У нашего рьяного молодого врача может быть какая-нибудь потребность, способная перевесить его нынешнюю повестку дня. Деньги? Помощь в деле? Возможно, некоторое время, проведенное в тюрьме по более легкому обвинению, даст ему убедительный стимул проявить благоразумие? А если доктора Бетсби нельзя переубедить, – добавил Пророк, – попытайтесь спасти сенатора.

– Любой ценой, сэр?

Пророк приподнял брови, задумался и покачал головой:

– Нет. Стронг не настолько важен. Уже не важен. Сейчас в мире переполох из-за этого проклятого Артефакта чужаков.

И не забудьте, Хэмиш, мы не стремимся к тирании. Постарайтесь свести к минимуму грязные трюки и тактику штази. Цель нашего движения – только обуздать науку и технический прогресс, не позволяя им определять судьбу человечества. Мы используем популизм и методы мобилизации масс, но с намерением успокоить и приручить эти массы и тем самым спасти мир, чтобы позже могла вернуться демократия.

– Хм… – Хэмиш задумался, обводя взглядом комнату. – Наши новые союзники могут не согласиться с последней частью.

По правде говоря, Хэмиш не был уверен, что сам согласен. Платон презирал демократию, а ведь он был мудрейшим из философов.

– Знаю.

Тенскватава на мгновение сдавил руку Хэмиша выше локтя, передавая ощущение мощи, сдержанной, но сжатой как пружина и всегда готовой выстрелить подобно некоей физической силе.

– Эти аристо мнят, будто могут нас использовать… и на их стороне история и человеческая природа. Возможно, у них получится! Со временем мы можем, подобно многим другим популистским движениям, выдохнуться – и станем способствовать установлению олигархии.

С другой стороны, на нашей чаше весов есть кое-что новое.

Пророк улыбнулся, излучая уверенность, сияющую как солнце.

– Например, Истина.

ЭНТРОПИЯ

В прошлый раз мы обсуждали еще одну причину, по которой цивилизация может не достигнуть цели. Не из-за катастроф, или войн, или экологического коллапса, но из-за чего-то обыденного, даже банального.

Излишняя специализация. Невозможность вскарабкаться на почти вертикальную стену накопившихся знаний. Если рассуждать логически, кажется, что это неизбежно. Чем больше вы нагромождаете информации, тем труднее отыскать новое. Сосредоточение на сузившемся участке помогает только до поры до времени, потому что даже если вы живете достаточно долго, чтобы усвоить всю свою узкую область знания, вы никогда не узнаете, какая часть вашей работы дублирована по всему земному шару, сколько сил и времени вы потратили впустую, потому что над вашей проблемой уже потрудились люди, просто использующие несколько иной справочник. Главнейший для человечества способ достижения прогресса – создание все большего числа узких специалистов – как будто превращается в западню.

Эта западня могла стать причиной гибели бесчисленных цивилизаций по всей галактике.

Но не нашей. Не Земли двадцать первого века. Эту опасность мы преодолели, по крайней мере сейчас, поразительно увеличив силу человеческой мысли благодаря Интернету и поисковым программам, которые быстрее мысли просеивают обширное море знаний. Поисковые программы представляют вам все, что связано с вашими текущими интересами. Аналитические инструменты оценивают концепции и находят точки их сходства. И прежде всего благодаря нашей новой способности переноситься – как боги из легенд – на край света, встречаться с другими людьми, презрев всякие преграды, делясь идеями.

Печатный пресс умножил объем знаний, доступный среднему человеку, а стеклянные линзы увеличили то, что можно увидеть, и с тех пор с каждым столетием эти границы все раздвигались, пока Многоцелевое Поколение не получило возможность проникать повсюду, вскользь касаться почти любого факта, концепции или произведения искусства, обмениваясь мыслями, кивками, поворотами и сигналами со всем живым… а иногда и с неживым.

Вот здесь и таится препятствие. «Вскользь касаться».

Много написано о проблемах, связанных с Постоянно Разделенным Вниманием. Утрата сосредоточенности. Тяга к упрощенным понятиям и объяснениям. Тенденция плыть по течению, теряя сосредоточенность. И это только самые легкие симптомы. А дальше десятки недавно получивших название душевных болезней вроде синдрома Ноакса и болезни Ленинджера; и многие из них объясняются безграничной свободой, которую мы обрели, – свободой с полной непринужденностью думать на любые темы, о любых проблемах.

Неужели мы избежали одной смертельной опасности, ловушки сверхузкой специализации, чтобы споткнуться о ее полную противоположность? Широко распространившуюся мелкость мышления? Умея проникнуть мыслью за горизонт, но на глубину пальца, не более?

Прислушайтесь к мрачным скупцам, провозглашающим неудачу нашего «Века дилетантов». Они ратуют за восстановление института экспертиз, за возвращение лицензий, за возврат к порядку и дисциплине в профессиях, искусстве и академической науке. Неужели это всего-навсего эгоизм определенных гильдий? Или они прописывают необходимый курс коррекции, чтобы отдалить катастрофу?

Помогут ли нам новые ир справиться с этой эпидемией поверхностности… или лишь ухудшат положение?

Ясно одно. В нашей галактике нелегко быть умным. Мы едва успеваем избегать бесчисленных ловушек на пути к… к тому, чего надеемся достигнуть.

И, собрав все это воедино, неужели вы все еще удивляетесь, что мы кажемся такими одинокими?