На третий день после приводнения Хакер начал зарабатывать себе на хлеб. Отчасти из чистой скуки – его обеспокоило, что племя странных дельфинов кормит его, как какого-то беспомощного младенца.

К тому же, по мере того как третий день сменился четвертым, четвертый – пятым, и так далее, все сильнее становилось необычное, крепнущее ощущение – за неимением лучшего термина можно назвать так, – что это его, Хакера, племя. По крайней мере временно.

Поэтому, если стая добывала рыбу на обед, он помогал держать рыболовную сеть и старался не вздрагивать, когда загонщики гнали прямо на него косяк рыб – огромная масса серебристых и синих стрел сама казалась огромным существом, бьющимся в смертоносной сети, а также о его маску и руки. Каждый раз челюсть Хакера зудела от напряженного субвокального звука этой схватки и от мощных щелканий китообразных, которыми они одновременно ошеломляли и приманивали свою добычу. Эта сложная многоуровневая песнь, казалось, соединяла в себе искреннее сочувствие к рыбе и почти кошачье наслаждение ее трудным положением.

Думаю, это определяется в первую очередь тем, охотник ты или дичь. Я понятия не имел, что море может быть таким шумным и таким музыкальным. Или что жизнь здесь, внизу, так… безжалостна.

Это не был подводный мир Диснея. У лесного оленя и кроликов промежутки мира и спокойствия гораздо длиннее. Но здесь, внизу? Все время нужно быть настороже.

Вернее, слушать. Текстура вибраций окружала и ласкала Хакера – такого он никогда не испытывал на берегу, – плескалась сложными, переплетающимися песнями опасности, обещаний и далекой борьбы. Конечно, одной из причин такой повышенной чувствительности стал имплантат в зубе. Барабанные перепонки еще не оправились от многодневного ракетного грохота, и имплантат предоставлял звуку иной путь, гораздо более близкий к восприятию дельфинов.

Потом были еще эти глупые игры, в которые мама играла с нами, детьми. Обращалась с нами как с личным виварием.

На самом деле он не жаловался.

Лейси будоражили новые научные достижения, и она использовала мальчиков как добровольные – а порой и ропщущие – объекты экспериментов. Узнав, что человека можно научить эхолокации, она завязывала сыновьям глаза и заставляла ходить, щелкая языком, – так чтобы они слушали звуки, отраженные от стен и диванов… даже от слуг, стоявших в комнате. Оказалось, таким образом можно находить дорогу – конечно, не без синяков и шишек. Позже на вечеринках Хакер находил применение этому навыку, однажды даже заработал премию – торт.

Но кто бы мог подумать, что я использую это умение в таком месте?

Даже дельфинов, казалось, удивляли его способности. Некоторые из них проводили с Хакером больше времени, терпеливо наставляли его, как ребенка, который учится ходить.

В обмен он ощупывал каждого члена племени от носа до хвоста и руками в перчатках чистил раны и убирал паразитов. Особенно неприятными были плавучие поля пластика, который не тонет и не разлагается, но застревает в углублениях тела, даже в корнях дельфиньих зубов. Хакер стал делать это ежедневно, а также тщательно убирать грязь с жаберных щелей на своем шлеме. Но пластик и грязь постоянно возвращались. Иногда облака пластиковых обломков делали хрустальную воду мутной и темной.

«Как в этом можно жить?» – дивился Хакер, плывя вместе со спутниками над морским дном, усеянным человеческими отходами всюду, куда бы они ни отправились.

Тем не менее Хакер начинал привыкать к этой жизни. Со временем страх утонуть или быть унесенным течением ослаб, и клаустрофобия, вызванная постоянной жизнью в скафандре для выживания, – тоже. И он в который раз сделал мысленную заметку – вложить деньги в компанию, изготовляющую эти скафандры. Конечно, если он когда-нибудь вернется в свой мир.

Ночью он расслаблялся, чего не бывало уже давным-давно, а то и вообще никогда, дремал под щелканье дельфинов, проникавшее через челюсть в его сны. На пятое или шестое утро и во все последующие дни он все ближе подходил к пониманию способа общения дельфинов.

Однажды в какой-то передаче о природе я видел, как специалист по дельфинам объяснял, что эти существа просто умные животные, умеющие подражать и обладающие рано развившейся логикой, может быть, еще основами семантики – на уровне шимпанзе или чуть более высоком. Он говорил, что действительность опровергает старинные фантазии о том, что у дельфинов есть собственный язык и культура.

Какой тупица!

Хакер укреплялся в своем давнем мнении: так называемым специалистам обычно не хватает здравого смысла, чтобы отличить верное от ложного.

Несмотря на данное себе обещание, он скоро потерял счет дням и ночам. Более того, со временем Хакер перестал вспоминать о спасателях. Когда в воде разносились звуки двигателя, он не бросался лихорадочно на поверхность. Это происходило часто, но хотя он видел вдали лодки или самолеты, те были слишком далеко и ни разу не откликнулись на его крики или размахивание руками.

Неустанные покачивания течений и приливов ослабили гневные тирады о мести и судебных исках. Погруженный в постоянную звуковую болтовню дельфинов, Хакер начал сосредоточиваться на повседневных проблемах племени: два молодых самца подрались и толкались носами и плавниками, обмениваясь хриплыми щелканьями и кусая друг друга, пока взрослые не вмешались и насильно не разделили драчунов.

Используя сочетания произнесенных слов, жестов и все более обогащающегося словаря щелканий, Хакер навел справки и узнал, что у одной самки (ее сложное имя переводилось как «Голубая Леди») началась течка. У молодых дельфинов не было надежды спариться с ней – взрослые самцы держались гораздо ближе, – но нервная энергия нуждалась в выходе. По крайней мере никто не был серьезно ранен.

Один пожилой дельфин – Мягкое Желтое Брюхо – застенчиво подставил Хакеру грудные плавники, и Хакер ножом выковырял несколько червеобразных кровососов. Дельфин жалобно щелкал, но даже не вздрагивал.

– Вам следует обратиться к настоящему врачу, – ежедневно говорил Хакер китообразным.

# Помощники ушли, —

попытался объяснить щелканьем Желтое Брюхо. Хакеру пришлось трижды просить, чтобы он повторил объяснение.

# Плавники нуждаются в руках. Руках помощников.

Что только подкрепило медленно возникающую у Хакера теорию: с этими существами что-то сотворили. Какое-то вмешательство сделало их отличными от остальных. Превратило в разновидность, непохожую на прочих представителей их вида. Но что именно? Загадка все больше бросалась в глаза, когда он видел особенности поведения, которые не мог считать естественными.

В то же время ответ Желтого Брюха зажег искорку в сознании Хакера – в той его части, что отведена осторожности и подозрениям. В последнее время эта часть сознания спала, но ничто не могло уничтожить ее, изъять из его характера. Во всяком случае, полностью.

А что, если эта доброта ко мне имеет двойное дно? Может, мы не случайно держимся в стороне от лодок и берега? Или от групп спасателей, которые, конечно, разослали Лейси и Марк?

Им полезно держать при себе человека.

Может, они не собираются меня отпускать.

Хакер снова задумался о выживании. Племя кормит его, удивительный скафандр поддерживает его жизнь, но у пребывания человека в таком состоянии все же есть пределы. У меня зудит все тело. Человек не приспособлен к постоянному пребыванию в соленой воде, и на моей коже, должно быть, отложилось много соли. От отходов организма нетрудно избавляться… но что, если забьются жабры или опреснитель? Он уже заметил признаки их выхода из строя.

Тем не менее пока его жизни ничто не угрожало.

Но вот мама, брат, три подружки, четыре профессиональных клуба и моя инвестиционная компания – все они без меня оказываются потерявшими управление. И спасатели, которых Лейси, несомненно, разослала по всему Карибскому морю.

Но как, гадал он, спасатели могли его не заметить? Может, вышли из строя все чипы-транспондеры, в том числе несколько в скафандре?

В голову Хакеру все-таки пришло одно соображение – этот болтун, благородный кретин лорд Смит, во время краткой попытки поиграть в космические войны, должно быть, использовал что-то более мощное, чем сигнальный лазер. Может, этот воображала, дебил от рождения, использовал узконаправленный электромагнитный всплеск, чтобы вывести из строя всю иртронику Хакера. Это могло бы объяснить, почему в самый критический момент его капсула вышла из строя.

В таком случае это покушение на убийство.

Но даже это осознание не повергло Хакера в предсказуемую ярость. Почему-то гнев казался здесь неуместным. Возможно, сказывалось неумолимое чередование солнечных и лунных приливов, гораздо более ощутимых и настойчивых, чем просто атмосферные ветры. Или заразительная позиция спутников. Они вовсе не всегда были радостны и не все принимали – у них свои огорчения и досады, – и все же в целом дельфины держались совсем по-другому, гораздо менее эгоцентричные и не склонные сознавать собственную важность. А еще они редко видели причины волноваться.

# Море дает…

# …хотя мы вынуждены покидать его…

# …чтобы дышать…

Так объяснил Желтое Брюхо. Во всяком случае, именно так Хакер истолковал серию его сонарных глифов.

# И море снова все отбирает.

Конечно, очень трудно расшифровать возникающую на мгновение звуковую скульптуру, воспринимаемую внутризубным имплантатом, не предназначенным для таких целей. Перевод объяснений Желтого Брюха, превративший их в своего рода поэтическую теологию, был, возможно, плодом воображения Хакера. Но и это казалось Хакеру порази-тельным: ведь он никогда не увлекался теологией. И поэзией, кстати.

«Как бы то ни было, я сумел справиться самостоятельно. Никаких умных механизмов, или нанятых экспертов, или помощников-ир. – Хакер был собой доволен. – И если я сошел с ума, то сам!»

Жизнь продолжалась – охота, еда, общение, исследования и заботы о делах племени сменяли друг друга, а за ними следовали вечерние купания в равном количестве теплой воды и звуков. Когда по окрестностям проходили буря или дождь, Хакер слушал дельфинов, поддерживавших своего рода синкопированное равновесие с шумом волн и стуком капель.

Потом наступил день, когда все дельфины взволновались, рассылая во все стороны нервные щелчки. Глядя на этот хоровод устрашающих серых силуэтов, нырявших и щелкавших, Хакер не сразу понял, что происходит. Очевидно, группа единодушно решила отправиться к месту регулярной охоты. Вообще в любимое место. Дельфины как будто считали его домом.

Некоторое время Хакер пытался не отстать от группы, отталкиваясь от воды ластами и прилагая все больше сил: он мог бы гордиться такой скоростью, пусть дельфины обычно относились к нему снисходительно, терпимо и их забавляла его неуклюжесть. Но сейчас он чувствовал их нетерпение. Несколько раз взрослые дельфины подплывали к нему, подставляя спинные плавники и создавая звучные глифы: хватайся! Но Хакер упрямо отказывался.

В конце концов им нужно подниматься на поверхность, чтобы подышать, а мне нет. Это должно уравнять наши шансы.

Трижды отказавшись и упрямо стараясь не отстать, Хакер неожиданно ощутил узкий неприятный звуковой луч, шедший сбоку в его челюстной имплантат. Повернувшись, он почувствовал, как прямо ему в лицо ударила волна недовольства, упрека – иначе невозможно было истолковать эти резкие звуки, исходившие из лба раздраженного дельфина, которого Хакер называл «Тот, Кто Много Шутит».

Проклятие, надо было назвать его «Тот, Кто Слишком Много Шутит»! Дельфин сердился, как это делают китообразные: создавал вокруг головы Хакера фигуру из рваных неровных звуковых волн. Конечно, невидимых. Никаких перемен в обычной обманчивой улыбке дельфина.

Ладно, ладно. Если это тебя так расстраивает…

Старшая самка по имени Милая опять предложила ему спинной плавник, и на этот раз Хакер согласился. Вскоре они уже неслись вперед, то опускаясь ниже слоя теплой воды, то поднимаясь и выскакивая на поверхность. И всякий раз ему в маску ударял восторженный поток звуков: самка изгибала спину, взмывала в воздух, заполняя легкие, и на короткое прекрасное мгновение гравитация отступала. Хакер не мог сдержаться – щурился и хрипло кричал. Не ракета, конечно, но гонка еще та!

Каждый такой прыжок Хакер использовал, чтобы осмотреться. И немного погодя кое-что заметил – неясную бело-серую прерывистую линию впереди. Трудно было что-либо разглядеть в потоках брызг, сквозь волну возбуждения. Он не смел выговорить обнадеживающее слово – земля.

Очень скоро шумное путешествие окончилось. Стая китообразных замедлила движение и косо вошла в воду, погружаясь. Вот теперь я узнаю, что значит «дом» для стаи диких…

На наклонном дне появился непонятный громоздкий объект. От силы в десяти метрах под поверхностью, расположившийся между осадочными бороздами, он казался делом рук человека. Вначале он смахивал на затонувший корабль. Потом Хакер затаил дыхание: объект стал отчетливо виден. Сооружение, с какой-то целью поставленное на илистом морском дне.

Они приближались к спрятанному в узком ущелье подводному жилому дому, одному из тысяч таких домов, которые строились в двадцатые годы во время краткого океанского бума, когда считалось, что это очередной великий фронтир и завидная недвижимость. «Папа вложил деньги в несколько подводных отелей и в подводные шахты, – вспомнил Хакер. – Когда уровень моря начал подниматься, он сказал, что человек, как всегда, приспособится и мы должны участвовать в этом. Даже заработать».

Жаль, что ни одно из этих предприятий не принесло прибыли.

Когда сердце забилось медленнее, Хакер заметил кое-что еще – например, форму промоины, которая образовалась там, где океан подступил к краю материка. И тут же уловил имплантатом сложный повторяющийся ритм – ритм, который узнает любой серфер: удары волн о берег.

Берег… После стольких дней – недель? – неторопливого плавания, питания сырой рыбой и слушания вневременных океанских звуков слово звучало странно. Странной показалась и мысль о том, чтобы покинуть водное царство, вернуться в мир воздуха, земли, городов, машин и девяти миллиардов человек, которые, куда бы ни пошли, вдыхают влажное дыхание друг друга.

Вот, вероятно, почему мы погружаемся в собственный личный мир. В бесчисленные тысячи хобби. В миллион способов отличиться: каждый тщится стать специалистом в каком-нибудь тайном искусстве… вроде полетов в космос.

Психологи это одобряют: говорят, что лихорадочный рост дилетантства – куда более здоровая реакция, чем его наиболее вероятная противоположность – война. Они называют это «столетием дилетантов»: правительства и профессиональные сообщества едва поспевают за частным опытом, который со скоростью света распространяется по Всемирной паутине. Возрождение-без-причины нуждается лишь в четко осознанной цели.

Оно разворачивается словно на тонком, хрупком льду; развивается так быстро, будто боится, что промедление смерти подобно. Перспектива вновь присоединиться к этой культуре внезапно опечалила Хакера: он никогда не переживал такого до своего злополучного старта в пустыне.

Какой смысл в такой одержимости, в такой лихорадочной деятельности, если она не ведет ни к чему достойному?

Несколько дней назад он услышал, как какой-то дельфин на своем простом, но выразительном щелкающем языке высказал похожую мысль, насколько Хакер сумел перевести.

# Если ты хорошо ныряешь – лови рыбу!

# Если у тебя хороший голос – пой!

# Если высоко прыгаешь – укуси солнце!

Хакер знал, что должен выбраться на берег, разыскать телефон и позвонить – своим партнерам и торговым агентам, матери и брату, друзьям и любовницам.

Сказать, что жив.

Вернуться к делам.

Но вместо этого он повернулся в воде и вслед за своими новыми друзьями направился на глубину, к подводному дому.

«Может, узнаю, что с ними сделали, – подумал он. – И зачем».

СПОР

Почему мы не перенаселили планету?

В дни, когда мятежи беженцев опустошают перенаселенные города, порождая новые неизлечимые болезни, этот вопрос может показаться странным. Ради новых сельскохозяйственных земель вырубают леса, а прежние неудобья превращают в пустыни. За урожаем каждого года маячит голод, а отходы жизнедеятельности человека только по своей массе становятся главнейшим продуктом экономики. Можно понять, почему многие считают число «девять миллиардов» проклятием, разрывающим Землю и обгладывающим ее до костей.

Но могло быть и хуже. Лет тридцать назад ученые предсказывали, что к настоящему времени мы пройдем отметки «четырнадцать…» или «пятнадцать миллиардов» и будем дальше стремиться к пределу, предсказанному Мальтусом, – к вымиранию человечества. Это происходит с любым видом, который размножается так, что окружающая среда больше не может его прокормить.

Беда в том, что вымирание не возвращает численность населения к приемлемому уровню. Люди не сдаются без борьбы. Мы цепляемся сами и тащим за собой других, чтобы нас ни в чем не обвиняли или просто за компанию. При нынешнем оружии уничтожения любое такое событие затронет всех. Так разве нам не повезло, что рост населения замедлился, а число смертей сравнялось с числом рождений? Конечно, это означает, что на какое-то время стариков станет больше, чем молодых. Но никто не обещал, что выживание не будет иметь последствий.

Как это произошло? Почему мы избежали (пусть только в последний миг) Мальтусианской Западни? По некоторым утверждениям, причина в том, что люди научились различать развлекательную и воспроизводящую стороны секса.

Животные испытывают непреодолимое стремление размножаться и обмениваться генами. Некоторые рассеивают свое потомство в огромных количествах. Другие старательно заботятся о немногих потомках. Но животные, завершавшие этот цикл и достаточно здоровые, обычно возвращаются к двигателю всего – к сексу – и начинают процесс заново. Его сила коренится в одном простом факте. Те, в ком это стремление более сильно, порождают больше потомков.

Конечно, это было применимо и к людям, пока технический прогресс не дал нам средства контроля над рождаемостью.

Стремление заниматься сексом вдруг стало возможно удовлетворять без размножения, и последствия оказались поразительными. Везде, где женщины были наделены правами и добивались процветания, они выбирали ограниченное деторождение, чтобы воспитывать немногих потомков в привилегированных условиях, а не произвести на свет как можно больше отпрысков. Мы превратились в не-Мальтусов вид, способный по желанию быстро ограничить рождаемость.

Жаль, что это не может продолжаться долго. Сегодня кое-кто продолжает ускоренно размножаться. Не богачи, не те, у кого в изобилии пищи, и не те, у кого много секса. Эти люди размножаются, потому что они так решили. И какой бы внутренний порыв ни приводил к этому, в итоге рождается все больше потомков. Со временем такое же сильное желание охватывает все большую часть населения.

Это эволюция в действии. Центр одержимости постепенно перемещается от секса к генетически обусловленной решимости иметь больше детей…

…и тогда мы снова станем Мальтусовым видом – как существо «мошкит» в романе «Мошка в зенице Господней»[17], не способное остановиться. Не способное сказать «хватит». Участь, которая может обернуться гибелью многих обычных видов по всему космосу.

И прежде чем это произойдет, нам лучше повзрослеть.