Тарлах не уснул снова. Он спокойно ждал в кажущейся вечной черноте, пока не осветился восточный край горизонта.

Прошло некоторое время, прежде чем начало светать, и наконец сероватый луч прорезал темноту.

Как только он пробился в темницу воина, Тарлах вскочил. Перед ним вполне реальная задача, реальная, как голод и ограниченный запас воды.

Самая большая опасность — недостаток воды. Когда она кончится, Тарлах долго не протянет. Его способность работать продержится еще несколько часов после этого, и тогда ему останется выбирать между милосердной смертью от кинжала и долгой агонией. Сама смерть в таком случае кажется несомненной.

Однако Тарлах выпил почти весь свой запас воды и немного поел. Предстоящая работа требует большой сосредоточенности и осторожности, точности движений. Обезвоживание способно коварно сказаться и на том и на другом.

Оставалось подняться примерно на четверть груды. Фальконер начал работу немедленно, зная, что она будет тяжелой и займет немало времени. А потом только нужно будет осторожно раскапывать корку потолка.

С обломками справляться было не труднее, чем накануне. Груда немного осела, часть пропитывавшей ее влаги испарилась, Тарлаху приходилось все больше опираться на предательскую поверхность.

Тем не менее он продвигался довольно быстро. Ужасный цепенящий страх исчез, и Тарлах лучше владел собой — и физически, и умственно.

К тому же и работал он с большей сноровкой. Вчерашний день его многому научил, и он не повторял сделанных ошибок.

Этим утром ему везло. Неизбежных ошибок и случайностей было немного, и ни одна не вызвала серьезной задержки. Работа была тяжелой и неприятной, но он продолжал трудиться и примерно к полудню добрался до крыши.

Здесь фальконер передохнул, сделал первый большой перерыв после начала работы.

Он прислонился к стене и закрыл горящие глаза. Ему хотелось расслабиться, полностью забыть об усталости. Он не поверил бы, что возможна такая боль в теле.

Все больше хотелось пить. Он вздохнул и потянулся к своему ничтожно малому запасу воды. Сколько ни думай над трудностями, меньше их не станет.

Он потряс фляжку и с сознательной безрассудностью выпил половину оставшейся воды. Если удастся выбраться, на поверхности много питьевой воды. Если не удастся… В любом случае дальнейшее сбережение крошечного запаса питья бессмысленно.

Тарлах несколько минут смотрел на пробку из земли, которую называл крышей, смотрел неподвижно.

Он боялся ее, боялся, что малейшая ошибка, малейшее недоброжелательство судьбы принесут с собой не задержку, а неминуемую смерть.

Но оставаться здесь — это тоже смерть, и потому Тарлах заставил себя подняться на груду. Наконец он оказался в месте, где можно было начинать следующую работу.

Но прежде чем взяться за свои орудия труда, он внимательно осмотрел крышу, стараясь спланировать свои действия. Только чудо спасет его, если он начнет копать бездумно и беспорядочно.

Под ним груда камней и гравия. Над ним кора, такая же, как та, что подалась под его тяжестью вчера. Сзади камень самой пещеры.

Он должен добраться до этого каменного края отверстия, но прямо с этого места сделать это невозможно. Импровизированная лестница на груде обломков нигде не приближалась к стене.

Совершенно непрактично копать кору и потом пытаться выползти. Гравий снова не выдержит его веса, и Тарлах опять упадет, как накануне.

Он покачал головой. Чтобы спастись, он должен найти относительно устойчивое и надежное место и оттуда прыгнуть к камню.

Прыжок должен быть огромным и решающим, потому что от него зависит жизнь, но выполнить его вполне возможно. Тарлах знал, что в прошлом не раз совершал такие прыжки, даже не задумываясь.

Работа продвигалась очень медленно. Вероятно, можно было бы действовать и побыстрее: груда слежалась и держалась достаточно прочно, но Тарлах зашел уже так далеко и ценой таких усилий, что не хотел рисковать всем ради нескольких минут.

Осторожно, бесконечно осторожно скреб он почву, пока наконец последний слой не раскрошился под его легкими ударами и над головой показалось голубое небо.

В тот же момент Тарлах вскрикнул и закрыл глаза руками от яркого света. Согнулся, пряча лицо, пока не прекратились слезы. Потихоньку он подпускал свет все ближе к глазам, давая им возможность постепенно привыкнуть к ослепительному сиянию.

Он попытался представить, что произошло бы с ним, если бы все эти часы он находился в полной темноте, и только покачал головой. Вероятно, ослеп бы, пусть даже временно.

Когда Тарлах смог наконец нормально выдерживать дневной свет, он ползком выбрался из ямы и лег на плотную массу обломков, затыкавшую ее.

Полежал так недолго, наслаждаясь ощущением утреннего воздуха на коже. Вслух рассмеялся, когда сквозь одежду начал пробиваться холод. Тяжелая работа помогала ему до сих пор сохранять тепло.

Но вскоре фальконер отрезвел. Почувствовал близость приступа истерии и заставил себя успокоиться. Он еще не совсем освободился.

Тарлах осмотрелся и сразу стал серьезным. Граница между непрочной коркой и крепким камнем, хорошо видная снизу, здесь незаметна. Все кажется одинаковым, и даже его падение не обозначило ясно, где кончается опасное место и начинается прочная почва. Он должен надеяться на свою память и чувство направления, так как граница между камнем и корой неровная. Рука его протянулась к фляжке — движение более нервное, чем подсказанное жаждой. Однако ощутив первое прикосновение жидкости к губам, Тарлах тут же закрыл фляжку и заткнул ее себе за пояс. Если снова упадет и останется жив, ему придется ликвидировать повреждения, причиненные его самодельной лестнице, и совершить вторую попытку вырваться на свободу. Вид ясного неба делал мысль о самоубийстве гораздо менее привлекательной, чем в темных проходах внизу.

Тарлах посмотрел в ту сторону, куда должен прыгнуть, пытаясь по каким-нибудь признакам определить расстояние.

И не разглядел ничего, никаких примет камня.

Тарлах неожиданно улыбнулся и отступил на несколько шагов. «Лучше прыгнуть подальше, чем пожалеть силы и снова упасть в яму», — подумал он, разбегаясь на хрупкой почве. И с силой прыгнул с относительно безопасной груды.

Уже в воздухе ему показалось, что он никогда не достигнет цели, что такой слабый прыжок доставит его только к середине корки.

Он упал, прежде чем успел ощутить панику и отчаянно вцепился в благословенно прочную почву.

Частично прочную. Земля под его правой ногой подалась, прихватив с собой окружающий кусок. Тарлах почувствовал, что начинает сползать, но пальцы его вцепились в прочный край, он подтянулся и пополз, пока не оказался в месте, откуда ему не грозила опасность упасть.

Здесь воин полежал, пока его сердце не начало биться спокойно. Он был полон радости жизни и свободы и согласен был лежать неподвижно очень долго, поражаясь случившемуся чуду.

Но вот эмоции схлынули, вернулась способность мыслить рационально, и мозг подсказал, что само это облегчение может навлечь новую беду.

Тарлах почувствовал, что достаточно отдохнул и успокоился. Он встал и начал осторожно спускаться с этого высокого и опасного места.

Радостный крик Бросающего Вызов Буре прогнал усталость Уны. Она крепко держала сокола, чтобы тот не повредил еще не зажившее крыло, и сжала коленями бока Орла. Сокол снова уловил след, Уна тоже.

Потом ей уже не нужен был проводник. Им навстречу ехал Тарлах. Он был невероятно грязен, одно крыло его шлема согнулось вдвое, но сидел он в седле Леди Гей прямо и, казалось, без труда.

Уне не нужны были призывы птицы, чтобы броситься вперед, все остальные тоже поскакали и почти одновременно достигли фальконера.

Он изумился, увидев их, но владелица долины в ответ на его вопрос только пожала плечами.

— Твой крылатый брат встревожился, и мы серьезно отнеслись к его беспокойству, очевидно, не без оснований. Что случилось?

— Я встретился с ребенком-призраком…

Пира негромко застонала, поднесла руку ко рту, а Джерро отвернулся.

Уна из Морской Крепости не издала ни звука, но лицо ее смертельно побледнело, даже посерело, и ее лорд сразу понял, какую боль причинил ей.

Фальконер быстро протянул к ней руки. Сжал ее ладони, которые конвульсивно сжимали поводья.

— Какой же я дурак! Я невредим, думаю, что и дальше ничего со мной не случится.

Он посмотрел на целителей.

— Аден сказала нам, что разложение начинается быстро, через час, а я встретил призрак прошлой ночью или под утро. К тому же я не слышал плача, который всегда, как говорят, сопровождает нападение призрака.

— Ты прав, птичий воин, — ответил Джерро, — но как ты смог спастись, если встретился с ней?

Фальконер наклонил побитый шлем.

— Прошу прощения, — извинился он, — и за то, что не подумал прежде чем напугал вас, и за то, что прошу вас потерпеть еще немного, пока к нам не присоединится Квен. Остальные тоже должны это выслушать, а я очень устал и не смогу рассказывать несколько раз.

Никто не возражал. Все тоже устали и погрузились в свои мысли.

Тарлах продолжал гладить сокола, успокаивая его, но голова его была опущена, и мысли, очевидно, были далеко.

Уна ехала рядом с ним. Вина и горе от возможности беды с ним заполняли ее сердце, она не могла не смотреть на него, пытаясь разглядеть признаки разложения, которое всегда наступает после встречи с этим смертоносным призраком.

Наконец он почувствовал на себе ее взгляд, повернулся к ней и слегка улыбнулся. Нетрудно было догадаться о причине ее страха.

— Я думаю, что я вполне здоров, леди, только все тело болит. — Глаза его затуманились, голос упал. — Если… если окажется, что я не прав…

— Тебе будет позволено уйти, — прошептала она. — Как мужчине. Клянусь в этом. — Она подняла голову и заставила себя улыбнуться. — Однако я верю, что ты здоров, что спасся от проклятия призрака.

Подгоняя лошадей, все вернулись в Лормт еще до захода солнца. Все устали невероятно, но сразу пошли в комнату Квена, где вместе с престарелым ученым ждали их возвращения Дуратан и Аден. Тут капитан фальконеров наконец рассказал о том, что с ним приключилось.

Он не стал говорить о своем страхе и отчаянии, но не упустил ни одной подробности из встречи с девочкой-призраком, хотя говорил негромко и краснел при этом. Его поведение не соответствовало тому, что ожидают от мужчины его народа.

Закончил он своей теорией о состоянии Адилы и о том, что вызвало ее освобождение. Ответив еще на несколько вопросов, он попросил разрешения уйти.

Ему хотелось побыстрее смыть с себя грязь и лечь в постель.

После его ухода в маленькой комнате на несколько минут воцарилось мертвое молчание. Потом все разошлись, позволив Квену тоже лечь.

Уна медленно шла в свою комнату. На сердце ее было тяжело от мысли об опасности, которой избежал ее лорд. Она погрузилась в мрачные размышления и потому вздрогнула, как юная девушка, когда перед ней появилась Пира.

Женщина из народа фальконеров извинилась и молча пошла рядом, пока они не добрались до дверей комнаты Уны. Здесь Пира распрямилась, сбросив с плеч груз усталости.

— Я приняла решение, Уна из Морской Крепости. Я поеду в Высокий Холлак с тобой и Горным Соколом.