Скачут домой, на Русь. У реки останавливаются на привал. Александр разгорячен, взволнован. Пелгусий говорит ему:

— Ну, князь, не думал я — не гадал, что так дело повернется. С победой тебя, князь! Великая честь ханом тебе оказана!

Александр снимает шлем.

— Зачерпни воды напиться, — говорит он Михалке.

И жадно пьет холодную воду, отвечая Пелгусию:

— Злее зла, брат ты мой, честь татарская!

— Нехороша, однако, вода, дурна. Он выплескивает ее из шлема, не допив. И — на коней.

— Скорей на Русь! — говорит Александр. — Русь лежмя лежит, поднять надо на ноги!

Тянутся реки, бегут поля. Осень. Великая грязь затрудняет путь. Разоренные села, нескошенные нивы, голодные псы, кости древних сражений — так начинается Русь.

Александр и свита его снимают шлемы, проезжая мимо боевых останков.

— Рязань дралась! — говорит он, глядя на кости.

— Суздаль живот свой положил! — в другом месте…

Князь болен. Лицо его желтеет, истощено. Но он не хочет остановиться на отдых.

— Домой! Домой! — торопит он приближенных. — Неколи болеть. Делов много. Орду пора бить.

Но он уже не сидит в седле. Его везут меж седел, на носилках.

— Иду, иду! Русь торопит!.. — бормочет он. — Видать, отравили, гады… Иду!

И однажды ослабевает совсем. Дружинники расстилают плащи и попоны, кладут на них князя. Он едва дышит. Монахи бедной пустынной обители, приютившейся невдалеке, приглашают князя к себе. Пелгусий готов согласиться, но Александр слышит и делает знак рукой.

— Ехать!.. Никуда не сворачивать! — и снова бредит: — Не с руки мне Орду водить, пока Русь лежмя лежит. Русь надо поднять на ноги.

Михалка. Неужто, князь, на Орду кинемся?

Александр приподнимается на локте, глядит округ на русские осенние поля.

— Вот тут бы и бить. Хорошо поле, радостно!.. — И падает мертвым.

В обители раздается печальный звон. Подходят крестьяне.

Пелгусий, историк и летописец, уже записывает что-то на куске бересты.

— Как зовут место это? — спрашивает он крестьян.

— Куликовым полем, батюшка.

Дружинники завертывают тело Александра в плащ, прикрепляют к копьям и несут на плечах.

Вброд переходят реки. Уже Волга!

Струг Ивана Даниловича Садко плывет вверх к Новгороду.

Поют бурлаки.

— Князь из Орды! — говорит Садко. — Не довелось схватиться с ханом!

Минуют Оку. Опережают персидские струги.

— Хан любит угощать гостей, — загадочно говорит перс.

Опережают индийские караваны.

— Этот мертвец будет долго жить, — говорит купец-индус.

А князя несут на плечах крестьяне. Долго несут его через Русскую землю, передавая с плеч на плечи, под дружную песню, петую в снегах: «Вставайте, люди русские!»

…Руки, руки! И вот они поднимаются, но уже не с телом мертвого князя, а с знаменами Дмитрия Донского.

Сияя на солнце литыми позолоченными латами, шлемами и щитами, на могучих конях стоит московское войско.

— Вот тут и бить. Хорошо поле, радостно, — говорит Московский князь, внук давно погибшего деда Александра.

Он глянул на стяг с изображением Александра и говорит:

— Дед и князь! Имени твоему!.. — и дает знак войскам.

Не бедный Переяславль вышел теперь на Орду, — Москва собрала силы. Стаи стрел, взвизгивая на лету, несутся на русских. Листва осыпается с дерев. Татары налетают лавой и рассыпаются.

Русские тяжелым клином, молча, врезаются в ордынскую рать. Бегут татары. Низенький, сухощавый Мамай, с кургана наблюдавший за боем, прыгает на коня и кричит что-то тонкое, страшное, последнее.

Потом весь поток коней уходит в степь и пропадает в ней, как мираж.

1937–1947