Тальников

                 в «Красной нови»

                                              про меня

пишет

           задорно и храбро,

что лиру

               я

                  на агит променял,

перо

        променял на швабру.

Что я

         по Европам

                            болтался зря,

в стихах

              ни вздохи, ни ахи,

а только

              грублю,

                           случайно узря

Шаляпина

                 или монахинь.

Растет добродушие

                                с ростом бород.

Чего

        обижать

                      маленького?!

Хочу не ругаться,

                            а, наоборот,

понять

           и простить Тальникова.

Вы молоды, верно,

                              сужу по мазкам,

такой

         резвун-шалунишка.

Уроки

          сдаете

                     приятным баском

и любите

               с бонной,

                              на радость мозгам,

гулять

           в коротких штанишках.

Чему вас учат,

                        милый барчук,—

я

   вас

         расспросить хочу.

Успела ли

                 бонна

                           вам рассказать

(про это —

                  и песни поются) —

вы знаете,

                 10 лет назад

у нас

         была

                  революция.

Лиры

         крыл

                 пулемет-обормот,

и, взяв

            лирические манатки,

сбежал Северянин,

                               сбежал Бальмонт

и прочие

              фабриканты патоки.

В Европе

               у них

                        ни агиток, ни швабр —

чиста

          ажурная строчка без шва.

Одни —

             хореи да ямбы,

туда бы,

              к ним бы,

                             да вам бы.

Оставшихся

                     жала

                              белая рать

и с севера

                 и с юга.

Нам

       требовалось переорать

и вьюги,

              и пушки,

                            и ругань!

Их стих,

             как девица,

                               читай на диване,

как сахар

               за чаем с блюдца,—

а мы

        писали

                    против плеваний,

ведь, сволочи —

                           все плюются.

Отбившись,

                   мы ездим

                                   по странам по всем,

которые

             в картах наляпаны,

туда,

        где пасутся

                           долла́рным посевом

любимые вами —

                             Шаляпины.

Не для романсов,

                            не для баллад

бросаем

              свои якоря мы —

лощеным ушам

                         наш стих грубоват

и рифмы

               будут корявыми.

Не лезем

               мы

                    по музеям,

на колизеи глазея.

Мой лозунг —

                       одну разглазей-ка

к революции лазейку…

Теперь

           для меня

                          равнодушная честь,

что чу́дные

                  рифмы рожу я.

Мне

       как бы

                  только

                             почище уесть,

уесть покрупнее буржуя.

Поэту,

           по-моему,

                           слабый плюс

торчать

             у веков на выкате.

Прощайте, Тальников,

                                    я тороплюсь

а вы

       без меня чирикайте.

С поэта

             и на поэта

                              в галоп

скачите,

             сшибайтесь лоб о лоб.

Но

     скидывайте галоши,

скача

         по стихам, как лошадь.

А так скакать —

                          неопрятно:

от вас

          по журналам…

                                  пятна.