Иван Иваныч —

                         чуть не «вождь»,

дана

        в ладонь

                      вожжа ему.

К нему

           идет

                   бумажный дождь

с припиской —

                         «уважаемый».

В делах умен,

                      в работе —

                                        быстр.

Кичиться —

                    нет привычек.

Он

     добросовестный службист —

не вор,

           не волокитчик.

Велик

          его

                партийный стаж,

взгляни в билет —

                              и ахни!

Карманы в ручках,

                             а уста ж

сахарного сахарней.

На зависть

                  легкость языка,

уверенно

               и пусто

он,

     взяв путевку из ЭМКА,

бубнит

            под Златоуста.

Поет

        на соловьиный лад,

играет

           слов

                   оправою

«о здравии комсомолят,

о женском равноправии».

И, сняв

            служебные гужи,

узнавши,

               час который,

домой

          приедет, отслужив,

и…

      опускает шторы.

Распустит

                 он

                     жилет…

                                  и здесь,

— здесь

              частной жизни часики! —

преображается

                        весь

по-третье-мещански.

Чуть-чуть

                не с декабристов

                                            род —

хоть предков

                    в рамы рамьте!

Но

     сына

             за уши

                         дерет

за леность в политграмоте.

Орет кухарке,

                     разъярясь,

супом

          усом

                  капая:

«Не суп, а квас,

                         который раз,

пермячка сиволапая!..»

Живешь века,

                      века учась

(гении

          не ро́дятся).

Под граммофон

                         с подругой

                                           час

под сенью штор

                          фокстротится.

Жена

         с похлебкой из пшена

сокращена

                 за древностью.

Его

      вторая зам-жена

и хороша,

                и сложена,

и вымучена ревностью.

Елозя

          лапой по ногам,

ероша

          юбок утлость,

он вертит

                по́д носом наган:

«Ты с кем

                сегодня

                             путалась?..»

Пожил,

           и отошел,

                           и лег,

а ночь

          паучит нити…

Попробуйте,

                    под потолок

теперь

           к нему

                      взгляните!

И сразу

            он

                вскочил и взвыл.

Рассердится

                     и визгнет:

«Не смейте

                   вмешиваться

                                         вы

в интимность

                      частной жизни!»

Мы вовсе

               не хотим бузить.

Мы кроем

                быт столетний.

Но, боже…

                 Марксе, упаси

нам

      заниматься сплетней!

Не будем

               в скважины смотреть

на дрязги

                в вашей комнате.

У вас

         на дом

                    из суток —

                                      треть,

но знайте

               и помните:

глядит

           мещанская толпа,

мусолит

              стол и ложе…

Как

      под стекляннейший колпак,

на время

              жизнь положим.

Идя

       сквозь быт

                         мещанских клик,

с брезгливостью

                           преувеличенной,

мы

     переменим

                       жизни лик,

и общей,

              и личной.