Комната

              проходная

во театре Корша

                          (бе).

Ух ты мать…

                     моя родная!

Пьеска —

                ничего себе…

Сюжетец —

                   нету крепче:

в роли отца —

мышиный жеребчик

с видом спеца.

У папы

           много тягот:

его жена

собой мордяга

и плохо сложена.

(Очевидно,

                  автор влип

в положительный тип.)

Целый день семенит

на доклад с доклада.

Как

      змее

              не изменить?!

Так ей и надо.

На таких

              в особенности

скушно жениться.

И папа,

            в меру

                       средств и способностей,

в служебное время

                               лезет на жилицу.

Тут где ж

               невинность вынести?

И сын,

           в семейке оной,

страдая от невинности,

ходит возбужденный.

Ему

       от страсти жарко,

он скоро

              в сажень вытянется…

А тут уже —

                    кухарка,

народа представительница.

Но жить

             долго

нельзя без идеолога.

Комсомолец

                    в этой роли

агитнуть ужасно рад:

что любой из граждан

                                   волен

жить с гражданками подряд.

Сердце не камень:

кухарка

            в ту же ночку

обеими ногами

лезет

         на сыночка.

Но только лишь

                          мальчишеских уст

коснулись

                 кухаркины уста —

в комнату

                входит

                            один хлюст

в сопровождении

                            другого хлюста.

Такому

            надо много ли:

монокль в морщине,

и дылда

              в монокле

лезет к мужчине.

Целует

            у мальчика

десять пальчиков.

Пока

        и днем и ночью

вот это длится,

не отстают

                  и прочие

действующие лица.

Я сбежал

               от сих насилий,

но

    вполне уверен в этом,

что в дальнейшем

                              кот Василий

будет жить

                  с велосипедом.

Под потолком

                      притаилась галерка,

места у нее

                   высоки́…

Я обернулся,

                     впиваясь зорко:

— Товарищи,

                      где свистки?!

Пускай

            партер

                       рукоплещет —

                                              «Браво!» —

но мы,—

               где пошлость,

                                      везде,—

должны,

             а не только имеем право

негодовать

                  и свистеть.