Фурнье некоторое время не отводил от нее пристального взгляда. Затем, поняв, что она говорит правду, отвернулся, не в силах скрыть разочарования.

— Очень жаль, — сказал он. — Вы поступили честно, мадемуазель, но тем не менее — очень жаль!

— Ничем не могу вам помочь, мсье. Извините. Фурнье сел и вытащил из кармана записную книжку.

— В прошлый раз вы сказали мне, мадемуазель, что не знаете имен клиентов мадам. А только что вы заявили, что они хнычут и умоляют о пощаде. То есть вы все-таки хоть что-то о клиентах мадам Жизели знаете?

— Сейчас я вам объясню, мсье. Мадам никогда не называла имен. Она никогда не обсуждала свои дела. Но тем не менее — все мы люди, не так ли? Бывало так, что и у нее вырывались какие-то восклицания, комментарии. Мадам иногда говорила что-то при мне, словно разговаривая сама с собой.

Пуаро подался вперед.

— Например? — спросил он.

— Дайте-ка вспомнить… Ах да, ну, скажем, приходит письмо. Мадам его вскрывает, презрительно хмыкает и говорит: «Вы скулите и хнычете, моя милая леди, но вам все равно придется платить». Или она могла вдруг сказать мне: «Какие дураки! Какие дураки! Думают, что я ссудила бы им крупную сумму без надежного обеспечения. Знания — это гарантия, Элиза. Знания — это власть». Вот примерно так она говорила.

— Случалось ли вам видеть кого-нибудь из клиентов мадам, приходивших к ней домой?

— Нет, мсье, во всяком случае — едва ли. Они сразу поднимались на второй этаж, к тому же они приходили обычно, когда уже было темно.

— Перед поездкой в Англию мадам Жизель не покидала Париж?

— Она вернулась в Париж лишь накануне утром.

— А где она была?

— Она провела две недели в Довилле, Ле-Пинэ, Пари-Пляж и Вимро — ее обычный сентябрьский маршрут.

— Теперь, мадемуазель, подумайте хорошенько — не говорила ли она что-нибудь — хотя бы что-нибудь, — что могло бы нам помочь?

Элиза задумалась на какое-то время, потом отрицательно покачала головой.

— Нет, мсье, — сказала она. — Не могу припомнить ничего такого. У мадам было прекрасное настроение, дела, по ее словам, шли хорошо. Поездка оказалась удачной. Потом она велела мне позвонить в «Юниверсал эйрлайнз» и заказать на следующий день билет в Англию. На ранний рейс не было мест, пришлось взять билет на двенадцатичасовой.

— Она говорила вам, с какой целью отправляется в Англию? У нее были какие-нибудь неотложные дела?

— О нет, мсье. Мадам ездила в Англию довольно часто. И всегда сообщала мне об этом накануне.

— Кто-то из клиентов приходил к мадам в тот вечер?

— Мне кажется, кто-то был, но я не уверена, мсье. Жорж, вероятно, сможет сказать вам определеннее. Мне мадам ничего не говорила.

Фурнье вытащил из кармана пачку фотографий. Это были снимки свидетелей, выходящих из здания суда, где проходило коронерское следствие, сделанные в большинстве своем репортерами.

— Не узнаете ли вы кого-нибудь на этих фотографиях, мадемуазель?

Элиза взяла фотографии и внимательно их рассмотрела. Затем покачала головой:

— Нет, мсье.

— Хорошо. Теперь мы должны показать их Жоржу.

— Конечно, мсье. Но, к сожалению, у Жоржа не очень хорошее зрение. Мне очень жаль.

Фурнье поднялся:

— Ну, мадемуазель, мы пойдем, пожалуй, если вы, конечно, вполне уверены, что ничего — абсолютно ничего — не забыли нам сказать.

— Я? Что, что вы имеете в виду? — Элиза, казалось, была смущена.

— Нет? Ну тогда ладно. Пойдемте, мсье Пуаро. Прошу прощения, вы ищете что-нибудь?

Пуаро и в самом деле бродил по комнате, словно высматривая что-то.

— Действительно, — ответил Пуаро. — Я ищу кое-что, но не нахожу.

— Что?

— Фотографии. Фотографии родственников мадам Жизели, ее семьи.

Элиза покачала головой:

— У мадам не было семьи. Она была одна-одинешенька в целом мире.

— У нее была дочь, — возразил Пуаро.

— Да, это верно. Дочь у нее была.

Элиза вздохнула.

— Нет ли здесь фотографий дочери? — настаивал Пуаро.

— О, мсье так и не понял. Это правда, что у мадам была дочь. Но, понимаете, это было очень давно. Я думаю, что мадам последний раз видела свою дочь, когда та была совсем маленьким ребенком.

— Как же так? — резко спросил Фурнье.

Элиза всплеснула руками:

— Я не знаю. В то время мадам была очень молода. Я слыхала, что она была тогда очень хорошенькой и бедной. Вероятно, она была замужем, а может быть, и нет. Но, вне всякого сомнения, относительно ребенка была достигнута какая-то договоренность. Что касается мадам, она перенесла оспу — она была очень тяжело больна, чуть не умерла. А когда она поправилась, от ее красоты ничего не осталось. И уже больше не было никаких романтических бредней, никаких романов. Мадам стала деловой женщиной.

— Но она завещала деньги дочери?

— Вот это действительно так и есть, — подтвердила Элиза. — Кому же еще оставить свои деньги, как не собственной плоти и крови? Кровь все-таки гуще воды, а друзей у мадам не было. Она всегда была одна. Деньги были ее страстью — делать все больше и больше денег. Тратила она очень мало. Она не любила роскошь.

— Она и вам кое-что завещала — вы об этом знаете?

— Ну конечно, я в курсе. Мадам всегда была очень щедрой. Кроме жалованья я получала от нее ежегодно солидную сумму денег. Я очень благодарна мадам.

— Ну, — сказал Фурнье, — мы, пожалуй, пойдем. Мне еще нужно поговорить перед уходом со старым Жоржем.

— Позвольте, друг мой, присоединиться к вам через минутку, — сказал Пуаро.

— Как вам угодно. Фурнье вышел.

Пуаро обошел еще раз комнату, затем сел и в упор стал смотреть на Элизу не отводя глаз.

Под его пристальным взглядом француженка слегка забеспокоилась.

— Мсье хочет узнать еще что-нибудь?

— Мадемуазель Грандье, — спросил Пуаро, — вы знаете, кто убил вашу хозяйку?

— Нет, мсье, богом клянусь.

Она произнесла это чрезвычайно серьезно, почти торжественно. Пуаро испытующе посмотрел на нее и кивнул.

— Хорошо, — сказал он. — Я вам верю. Но одно дело — знать наверняка, и совсем другое — подозревать. У вас есть какие-либо предположения — хотя бы предположения, — кто мог это сделать?

— Не имею ни малейшего представления, мсье. Я уже говорила это полицейскому агенту.

— Одно дело — сказать ему, а другое — мне.

— Но почему, мсье? Что вы имеете в виду?

— Потому что одно дело — давать информацию полиции и совсем другое — частному лицу.

— Да, — согласилась Элиза. — Это верно.

Какая-то нерешительность появилась на ее лице. Казалось, Элиза раздумывала. Не сводя с нее пристального взгляда, Пуаро наклонился ближе и заговорил:

— Хотите, я вам кое-что объясню, мадемуазель Грандье? В своей работе я придерживаюсь принципа — не верить ничему, что мне говорят, ничему, что не доказано. Я не подозреваю сначала этого человека, а потом того. Я подозреваю всех. Любого, кто хоть каким-то образом связан с преступлением, я считаю потенциальным преступником, пока не будет доказано, что он невиновен.

Элиза Грандье нахмурилась:

— Вы что хотите этим сказать, что вы подозреваете меня — меня! — в убийстве мадам? Ну, это уж слишком! Подобное предположение невероятно настолько, что похоже на злонамеренную клевету!

Элиза едва переводила дух от возмущения.

— Нет, Элиза, — сказал Пуаро. — Я не подозреваю вас в убийстве мадам. Кто бы ни был убийцей мадам, он находился в салоне самолета. Следовательно, это не могло быть сделано вашей рукой. Но вы могли стать соучастницей еще до совершения убийства. Вы могли сообщить кому-нибудь все детали предстоящей поездки.

— Я тут ни при чем. Клянусь вам, я тут ни при чем.

Пуаро пристально вглядывался в нее какое-то время, затем кивнул.

— Я вам верю, — сказал он. — Но тем не менее есть что-то такое, что вы скрываете. Да, в этом нет никаких сомнений! Вот что я вам скажу: в каждом случае, связанном с преступлением, всегда при допросе свидетелей сталкиваешься с одним и тем же — все что-то скрывают. Иногда — чаще всего — это что-нибудь вполне безобидное и, возможно, совершенно не связанное с преступлением. Но, повторяю, всегда что-то есть. Вот и с вами то же самое. О, не пытайтесь отрицать! Меня зовут Эркюль Пуаро, и я знаю, что говорю. Когда мой друг мсье Фурнье спросил вас, уверены ли вы в том, что ничего не утаили, вы оказались в затруднении. Вы ответили ему нерешительно, можно сказать, уклончиво. И теперь, когда я предположил, что вы можете рассказать мне нечто, чем не захотели рассказывать полиции, вы основательно призадумались. Таким образом, что-то вы знаете. Я хочу знать, что именно.

— Но в этом нет ничего, представляющего для вас интерес.

— Возможно. И тем не менее не лучше ли вам будет рассказать мне об этом? Имейте в виду, — добавил он, заметив, что она медлит, — я ведь не из полиции.

— Это верно, — согласилась Элиза Грандье. Помедлив немного, она продолжала: — Мсье, я в затруднении. Я не знаю, какова была бы воля мадам в подобном случае.

— Есть пословица: ум — хорошо, а два — лучше. Почему бы вам не посоветоваться со мной? Давайте обсудим этот вопрос вместе.

Женщина по-прежнему смотрела на него с сомнением. Пуаро улыбнулся:

— Элиза, вы верно служили своей хозяйке. Насколько я понимаю, вы сомневаетесь, будет ли ваш поступок лоялен по отношению к покойной?

— Совершенно верно, мсье. Мадам доверяла мне. С тех пор как я поступила к ней на службу, я добросовестно выполняла все ее инструкции.

— Вы были ей благодарны, не так ли? За какую-то важную услугу, которую она вам оказала?

— Вы весьма проницательны, мсье. Да, верно. Я могу вам в этом признаться. Меня жестоко обманули, мсье, мои сбережения были украдены, и, кроме того, я осталась с маленьким ребенком на руках. Мадам была очень добра ко мне. Она все устроила — моего ребенка взяли на воспитание добрые люди на ферме — хорошей ферме, мсье. И люди были честные. Это именно тогда она и упомянула, что она тоже мать.

— Она сообщила какие-нибудь подробности — возраст ребенка, где он находится?

— Нет, мсье. Она говорила об этом периоде своей жизни как о чем-то давнем, о чем не стоит вспоминать. Так лучше, она говорила. Малышка была отлично обеспечена. О ней должны были позаботиться — чтобы она получила хорошую профессию или обучилась ремеслу. Кроме того, она должна была унаследовать деньги после смерти мадам.

— А больше она ничего вам не говорила о ребенке или о его отце?

— Нет, мсье, но у меня есть одно предположение…

— Говорите, мадемуазель Элиза.

— Как вы, конечно, понимаете, это всего лишь предположение…

— Конечно, конечно.

— Мне кажется, что отцом ребенка был англичанин.

— Что именно навело вас на такую мысль?

— Так, ничего определенного. Просто в голосе мадам всегда слышалась неприязнь, когда она говорила об англичанах. И еще я думаю, что в деловых операциях ей доставляло удовольствие держать в своей власти именно англичан. Но это только мое впечатление…

— Да, но оно может оказаться весьма ценным. Это дает возможность… А ваш собственный ребенок, Элиза, — мальчик или девочка?

— Девочка, мсье. Но она умерла, вот уже пять лет как умерла.

— О, сочувствую вам… Они помолчали.

— А теперь, мадемуазель Элиза, — сказал Пуаро, — в чем же состояло то нечто, о котором вы воздержались нам сообщать?

Элиза встала и вышла из комнаты. Через несколько минут она вернулась с маленькой записной книжкой в черном потрепанном переплете.

— Это записная книжка мадам. Мадам всегда возила её с собой. Когда мадам собиралась уже выезжать в аэропорт, чтобы лететь в Англию, она не смогла ее найти. Ее не оказалось на обычном месте. Когда мадам уехала, мне удалось найти книжку. Она завалилась за изголовье кровати. Я отнесла ее в мою комнату, чтобы сохранить до возвращения мадам. Я сожгла все бумаги, как только услышала о смерти мадам, но книжку я не сожгла. На этот счет мне не было дано никаких указаний.

— Когда вы узнали о смерти мадам?

Элиза медлила с ответом.

— Вы узнали об этом от полиции, не так ли? — спросил Пуаро. — Полицейские пришли сюда и стали осматривать комнаты мадам. В сейфе они ничего не нашли, и вы сказали им, что сожгли бумаги. На самом деле вы сожгли бумаги позже.

— Это верно, мсье, — призналась Элиза. — Пока они искали в сейфе, я убрала бумаги из сундука и сказала им, что бумаги сожжены. И это было почти правдой — я сожгла их при первой же возможности. Я должна была выполнить приказ мадам. Вы понимаете, в каком сложном положении я оказалась, мсье? Вы не сообщите об этом полиции? Ведь это может привести к серьезным последствиям для меня.

— Я верю, мадемуазель Элиза, что вы действовали с наилучшими намерениями. И тем не менее жаль… очень жаль. Но бессмысленно сожалеть о том, что уже сделано. Я не вижу особой необходимости сообщать нашему славному мсье Фурнье о точном времени сожжения бумаг. Теперь давайте посмотрим — нет ли в этой книжечке чего-нибудь, что могло бы помочь нам?

— Не думаю, чтобы там что-нибудь было, мсье, — сказала Элиза, покачав головой. — Мадам делала пометки себе для памяти, к тому же там только номера. Без документов и счетов здесь ничего нельзя понять.

Она неохотно протянула книжку Пуаро. Он взял ее и перелистал страницы. Там было много неразборчивых записей. Все они были похожи — номер и краткие пояснения, например:

СХ 256. Жена полковника. Служил в Сирии. Полковая казна.

GF 342. Французский депутат. Связан с делом Стависки.

Всего таких записей было около двадцати. В конце книжки карандашом были записаны для памяти даты и места, например:

Ле-Пинэ, понедельник. Казино, 10.30. Отель «Савой», 5 часов. ABC. Флит-стрит, одиннадцать часов.

Все записи были отрывочными, казалось, Жизель сделала их только для того, чтобы не забыть о намечавшихся встречах.

Элиза с беспокойством смотрела на Пуаро.

— Вы здесь не обнаружите никакого смысла, мсье. Так, по крайней мере, мне кажется. Это было понятно только мадам, и больше никому.

Пуаро закрыл книжку и положил ее в карман.

— Все это может оказаться очень ценным, мадемуазель. Вы поступили мудро, отдав книжку мне. А ваша совесть может быть спокойна. Мадам ведь не просила вас сжигать эту книжку?

— Верно, — согласилась Элиза, и лицо ее несколько прояснилось.

— Таким образом, раз других инструкций у вас не было, ваша прямая обязанность — отдать книжку полиции. Я все улажу с мсье Фурнье, чтобы вас не обвинили в том, что вы не сделали этого раньше.

— Мсье очень добр. Пуаро встал:

— Ну что ж, а теперь пойду присоединюсь к моему коллеге. Да, последний вопрос: когда вы заказывали место в самолете для мадам Жизели, вы звонили на аэродром Ле-Бурже или в контору авиакомпании?

— Я звонила в офис «Юниверсал эйрлайнз», мсье.

— Это, насколько мне известно, на бульваре Капуцинов?

— Да, мсье. Дом двести пятьдесят четыре по бульвару Капуцинов.

Пуаро записал номер в свою записную книжку и, дружески кивнув, вышел из комнаты.