На крыльце конторы Хаиму встретился сторож.

– Мертвец, – злобно бросил он. – На Столбах-то верняк окочуришься.

Значит, Тугарин действительно так решил, если все уже знают, подумал Хаим. А он-то надеялся, что, может быть, Змей просто припугнул его вчера, когда повелел прийти утром…

Зина вынесла из квартиры здоровенный чемодан, села на него и, поставив на пол банку с горящей свечкой, угрюмо посмотрела на Хаима.

– Тугарин там, – мотнула подбородком на дверь.

– Я подожду.

– Как хочешь, – сказала Зина. – Только долго придется ждать. Тугарин с похмелья мается. Вчера, как тебя словил, до трех часов ночи с Васькой пили… Скорей бы кончилась эта проклятая полярная ночь… Ты мне скажи: какого черта нельму стащил? Нельма – дорогая рыба. Не мог ряпушку взять?

– Не мог.

– Почему?

– Воровать, так нельму, – невесело усмехнулся Хаим. – Дорогую рыбу.

– Ну и дурак. Ведь сгинешь на Столбах!

– Судьба.

– Жена все еще болеет?

– Болеет.

Он вновь подумал: здесь все всё знают.

– Жена у тебя симпатичная, – вздохнула Зина. – Как артистка. Только шибко худая. Ты, поди, из-за нее рыбу взял?

…Вот привязалась. Хаим не ответил.

– Любишь ее, – опять вздохнула она. – А я ухожу от Тугарина. Сил больше нет терпеть. Перекантуюсь в кассиршиной комнате. Завтра энкавэдэшник должен приехать. Тот, что вас по спискам проверяет. Проверит и рванет обратно, он здесь долго не задерживается. Хочу в Тикси с ним напроситься. Тебя, наверное, тоже с проверяющим пошлют. А пока Васька покараулит… Когда проспится.

– Зина, – решился Хаим, поскольку терять было нечего, – вы могли бы достать в Тикси красный стрептоцид?

– Красный стрептоцид? – переспросила Зина, почему-то не удивляясь его нахальству. – Лекарство? Жене твоей?..

Она замолчала, поразмышляла о чем-то и вдруг поняла:

– Ах во-от почему ты нельму украл! Хотел поменять рыбу на лекарство?

Он кивнул.

Заплаканное лицо женщины скривила жалкая улыбка:

– Как же ты ее любишь… Попробую найти твой заказ. Но не обещаю. Сейчас все медикаменты на фронт отправляют… Ты иди, иди к Тугарину. Сам не выйдет.

В квартире очень сильно пахло съестным, и у Хаима дух захватило. Свет керосиновой лампы падал на стол. В чугунной сковороде подсыхала вчерашняя глазунья. Из яиц кур, не чаек. Оранжевые желтки растрескались, в пористом белке лужицами застыло топленое масло. В плетеной соломенной хлебнице свернулись дужками ломтики пшеничного хлеба. На одной тарелке розовели остатки талой строганины, в другой на разлившемся холодце желтела корочка жира. Валялись скрученные коричневые лепестки копченой колбасы, надкусанные объедки и кости, стояли мутные граненые стаканы и чашки с недопитым чаем. А сбоку в большой миске, полной молока, собрались по краям взгустевшие сливки.

Это было настоящее молоко, не порошковое. Кто-то говорил, что замороженные молочные круги мешками привозят в Тикси из самого Якутска.

Мгновенно подключенная память Хаима нарисовала рыбацкую деревушку, которую вспоминали ночью с Марией, Констанцию, сидящую на низкой лавочке у бока пятнистой коровы, парное молоко в цинковом подойнике, дымное в прохладе палангского вечера…

– Че, Зинка тебя сюда впустила? – просипел Тугарин.

Хаим, весь во власти воспоминаний, еле вернулся к действительности.

Откинув верблюжье одеяло в сине-зеленых волнах, набыченный заведующий поднялся с кровати, в байковой рубахе и подштанниках, и пощупал взлохмаченную голову. Лицо его болезненно пылало. Опухшие малиновые щеки подпирали синюшный нос, рассветный румянец всходил над скулами с кустиками многодневной щетины.

Покачиваясь, Тугарин подошел к столу, взял миску с молоком обеими руками и начал пить. Он пил с закрытыми глазами, останавливался, с фырканьем набирал носом воздух и пил снова, выше и выше задирая подбородок, пока не выпил все молоко.

Миска, дребезжа, упала на пол, начальник повернулся к двери, и Хаим остолбенел. Сзади взвизгнула вошедшая Зина…

Хаим смотрел на Тугарина и ничего не понимал. Из разинутого рта его со свистом вырывалась и ползла по груди толстая белая змея. Глаза выпучились так сильно, что, казалось, вот-вот выскочат из орбит, пальцы слепо хватались за края стола и спинку стула. А змея продолжала ползти. Завороженный ужасным зрелищем, Хаим внезапно сообразил – змея перекрыла горло, и начальник сейчас задохнется.

Он подоспел вовремя. Подпрыгнув с криком, вскочил заведующему на спину и, перегнув его пополам, треснул по спине кулаком. Складчатый загривок Тугарина потемнел от напряжения. Раздался мощный рык. Вышибленная ударом змея, вылетев на пол, свернулась мягкими, колбасными белыми кольцами. Начальник распрямился с залитым слезами багровым лицом, обрывая ворот рубахи, схватил себя за горло, и Хаим снова сильно стукнул. Тугарин, страшно хрипя и захлебываясь, кое-как сумел вздохнуть, крепко рыгнул и обвел стены бессмысленным взглядом.

На пунцовых губах пузырились клочья пены, с углов рта катилась и капала слюна, на груди подрагивали белые кусочки простокваши. Тугарин дышал, хватал воздух жизни широко открытым зевом, раздутыми ноздрями, и на лице его, таком красном и мокром, словно с него только что заживо содрали кожу, сияло блаженство.

– Тварь! – закричала Зина, передергиваясь от ненависти и омерзения. – Тварь, скотина!

Яростные глаза женщины метнулись к Хаиму.

– Зачем ты его спас?! Он отправит тебя на Столбы за то, что ты любишь свою жену, а ты его спас! Пусть бы он сдох, сдох, сдо-ох!

Подавив громкое рыдание, она с остервенением выкинула из шкафа какие-то вещи в раскрытую дорожную сумку.

Тугарин еще не мог говорить. Его мучила одышка, он трудно ворочал языком, но все-таки выхаркнул несколько скользких и мерзких, как блевотина, слов.

При разборке супругов Хаиму неловко было находиться рядом, он хотел выйти, но Зина, оттолкнув его, бросилась в коридор и гулко хлопнула дверью. Хаим едва успел отскочить, – о дверь стукнулась и разбилась с силой запущенная рюмка.

– Сука, – сказал Тугарин с чувством. Удушье перестало его мучить.

Хаим теперь не знал, что делать, и стоял в замешательстве, не трогаясь с места. Хозяин молча двинулся к двери и, не дойдя двух шагов, взял влево, где темнело помойное ведро. Нисколько не стыдясь «гостя», он спустил подштанники и стал мочиться, шумно втягивая носом воздух. Воздух опахнуло кислым молоком, смешанным с миазмами аммиака.

Тугарин мочился долго, могучей канареечно-желтой пенной струей, и постанывал от наслаждения. Освободившись, крякнул удовлетворенно, вздернул резинку подштанников и уставился на Хаима сизыми, как сливы, глазами.

– Желудок хандрит у меня, – счел нужным объяснить, звонко икнув. – Кислота в нутрях, чисто уксус, екарный бабай, вот и свернулось молоко живой колбасой. Стукни по хребту, – сказал уже по-свойски, – а то икота напала, – и подставил плечистую спину. Потом перенес лампу на этажерку у настенного зеркала и, внимательно исследуя лицо, с которого понемногу спадала краснота, принялся выдавливать прыщ в носовой складке.

– Что там эта дура Зинка городила насчет твоей жены? – прогугнил он, вытянув книзу губу.

Хаим пожал плечом. Тугарин поинтересовался почти задушевно:

– Ты меня ненавидишь, Готлиб?

– Нет.

– А кого ненавидишь?

– Никого.

– Врешь, – убежденно сказал Тугарин. – Я считал, ты – не вор, а ты оказался – вор. И сейчас врешь.

– Есть люди, которые меня раздражают. Ну, как прыщи на лице… Но чтобы ненавидеть их – нет.

– Выходит, я для тебя – прыщ? – с непонятной усмешкой прищурился Тугарин.

Подумав, Хаим честно ответил:

– Вы для меня, пожалуй, чирей.

Тугарин хохотнул, рассматривая Хаима в зеркале с каким-то странным выражением, глазами человека, знающего все про всех и вдруг впавшего в сомнение. Помассировал виски, прыснув на них одеколоном.

– Выпить хочешь?

– Нет.

– Пожрать?

– Тут… не убрано.

– Брезгливый, – удивился Тугарин. – А чего ты хочешь, Готлиб? Нельму?

– Красный стрептоцид, – сказал Хаим.

Помедлив, Тугарин твердо пообещал:

– Будет.

Руки Хаима бессильно подрагивали. Стол с едой, лампа, зеркало, Тугарин медленно плыли перед глазами.

– Что столбом встал? Иди.

– Куда? – растерялся Хаим.

– Домой.

– Завтра явиться?

– Ну да. Завтра комендант приедет. Распишешься в списке.

– …и все?

– Все.

Сразу после Рождества Тугарин призвал Хаима, вручил пакет с лекарством и остановил:

– Погоди, Готлиб, не торопись. Спросить хочу: ты бывал в зарубежных городах?

– Бывал, – напрягся Хаим.

Заметив его настороженность, заведующий странно замялся:

– А я вот не был.

Они просидели в Сталинском уголке весь вечер. Тугарин с пристрастием расспрашивал о заграничной жизни, о немецких городах, морских портах, марках машин и подземных дорогах. Воспоминания Хаима стали для Тугарина откровением, открытием незнакомого мира, вовсе не похожего на описываемый в газетах. Буржуйское бытие совпало с его тайными желаниями и представлениями о более устроенной жизни, о роскоши. Любек с ганзейским судом и Кааком очаровал заведующего.

– У меня тоже свободные законы, – заметил он небрежно. – И Каак свой есть…

Было чему удивляться. Тугарина потрясла заграница. Хаима изумляли способности невежественного начальника вести огромную канцелярскую работу и держать в уме каждую цифру немалого хозяйства, собственного и государственного. Людей занимало, почему Тугарин, которого невозможно ничем разжалобить, не предал Готлиба суду, как грозился вначале, и внезапно переменил к нему отношение. Приятно поражена была Зина, – муж бросил пить. Недоумевал милиционер Вася, лишившись главного собутыльника. Но больше всех диву давался и негодовал сторож, оттого, что вор ушел от расплаты.

– Наступил воробей совам на ноги, – смеялась пани Ядвига.

Кроме Зины, никто не знал, что Хаим спас Тугарина от белой молочной «змеи».