Хаима не было почти до ночи. Мария беспокоилась, но совсем не по тому поводу, из-за которого волновались, жалостливо поглядывая на нее, Гедре и Нийоле. Она чувствовала: муж что-то замыслил, и на танцы в цех пошел не просто так. Она никак не могла поймать и уяснить неуловимую мысль, почему-то связывающую его уход с ее болезнью.

Чтобы время ожидания миновало быстрее, Мария принялась мастерить человечков и зверят из веток, перьев и ягеля. Скоро Рождество, пусть дети порадуются. Нийоле тоже воодушевилась и вырезала из березовой коры ажурные бусы и серьги. Очень ловко это у нее получалось, аж Гедре не утерпела и нацепила берестяные серьги нитками на уши. Повертелась перед зеркальцем, как отроковица, и чем-то осталась довольна, а после пригорюнилась и всплакнула о муже. Жив ли?.. Матросы говорили, что на перевалочном пункте в Усть-Куте видели политических заключенных, выглядевших почти так же, как зэки со Столбов…

Наконец явился Хаим, бодрый, веселый, только страшно устал и замерз. Женщины опять запереглядывались, Гедре разговаривала с ним сквозь зубы. Хаим согласился сыграть для детей Деда Мороза и помог приклеить к мешочной основе завитушки бороды из газет. А потом рассказал жене о танцах, Галкине и Фриде, знакомстве с Лорой и о том, как пьяной девочке хотелось целоваться. Он рассказывал смешно и немного грустно, Мария тихо посмеивалась, но сердцем чуяла: муж чего-то недоговаривает. Она не стала допытываться, зная, что Лора здесь ни при чем. Придет время, и Хаим, как уже бывало не раз, все равно повинится, где и почему пропадал так долго.

Муж всегда был нежен с Марией, но этой ночью особенно. Они вспоминали Палангу, фрау Клейнерц и «Счастливый сад»… Хаим пел на ушко Марии песни, баюкал, как ребенка, и, наверное, носил бы на руках всю ночь, если б мог. Показалось даже, что муж плакал. Она забылась под утро с угнетающим предчувствием какой-то неминуемой неприятности, хотя все было хорошо.

…Ей приснился покатый остров, обнятый рукавами двух рек. На вздыбленной спине острова громоздилось множество шпилей. Ветер грез, закружив Марию, осторожно опустил ее на мостовую Старого города. Радостно узнавая фасадно-ступенчатую кирпичную кладку стен и живописные аллеи, она вышла на Рыночную площадь.

Торговые ряды были полны! Под крытыми аркадами поблескивал каштановый с проседью мех баргузинского соболя, опытные руки торговцев прощупывали связки золотистых колонковых шкурок и королевских горностаевых. Портнихи в раздумьях разгуливали у рулонов расписного восточного шелка, тончайшего виссона и облачков брюссельских кружев. Стайка крестьянских девушек в скромных чепцах шепталась возле прилавка с резными ларцами, обсуждая душистые притирания и потаенные зелья. В съестном ряду серебрились бока балтийской сельди, солнечным ручьем лился в горшки местный липовый мед; на шеях и руках помощников купцов висели гирлянды копченых колбасок и румяных калачей. Нанятые зазывалы зычно нахваливали заморские товары, толпы зевак окружали музыкантов из Бремена, бродячих жонглеров и фокусников, вынимающих разноцветные стеклянные шарики из носов и карманов маленьких зрителей.

Мария догадалась, что попала не просто в Старый, а в древний город, и дошла до ратуши. Там знаменитая лестница с эркером спускалась к меднолобой беседке, увенчанной мрачным столбом. Две двери выходили на верхнюю площадку лестницы – высокая и низкая…

Народ вдруг зашумел, заволновался и повернул головы к ратуше. Толпы людей устремились к ней со всех сторон, крича:

– Вор! Вор! Посмотрите на вора!

Мария тоже подбежала ближе. Низкая дверь распахнулась, и, согнувшись перед человеческим морем, вышел мужчина… Прежде чем он поднял голову, Мария поняла, что это – Хаим.

– Вор! – кричали люди. – К столбу его! На Каак! На Каак!!!

С молниеносной быстротой отовсюду внезапно хлынули валы темных волн, стремительно понесли куда-то вниз ратушу, лестницу, островерхие кирхи, марципановую лавку, улицу с разноцветными фонарями, Рыночную площадь; колесом закрутились торговые ряды с товарами, продавцами, покупателями, музыкантами и фокусниками… Потерянно стоя в центре черного водяного смерча, Мария звала Хаима, звала его, звала…

Она, оказывается, проспала до обеда. Отекшие ноги снова не влезали в валенки, в поясницу как будто забили гвозди. Дома было непривычно тихо, дети не шумели, хмурые женщины прятали от Марии глаза.

– Что случилось? – спросила она, обмирая от страха. – Что с Хаимом?!

Пани Ядвига предостерегающе подняла руку и не успела остановить Гедре.

– Он украл в цехе рыбу, – сказала Гедре, плача. – Тугарин собрался отправить его на Столбы.