— Согласны ли вы, профессионал Хэри Капур Майклсон, взять эту женщину, профессионала Шенну Терезу Лейтон, в законные жены, любить ее и заботиться о ней в богатстве и бедности, в горе и радости и хранить ей верность, пока смерть не разлучит вас?

— Согласен.

1

Буря обрушилась на Анхану ночью, за час до рассвета. Она пронеслась по городу, разбивая окна и ломая двери, срывая с домов крыши, пригибая до земли деревья, словно траву.

Вставший стеной ливень разогнал толпы по домам, и улицы остались армии. Благодаря непогоде и военным пожарным бригадам оранжевые языки пламени вскоре были потушены.

Однако мятеж не утих — случившееся было всего лишь передышкой, паузой между вдохом и криком. По всему Старому Городу под каждым кусочком крыши прятались жители Северного берега, попавшие туда поздно вечером в толпе. Мужчины и женщины, эльфы и гномы, огрилло и тролли сбивались в кучи под навесами магазинов или под выступами крыш. У них было вдосталь виски, по рукам ходили все новые и новые кувшины, а дрожащие люди и нелюди тем временем дожидались окончания дождя с каким-то угрюмым интересом.

Армия и констебли были слишком заняты борьбой с пожарами и попытками очистить улицы, а также арестовать побольше народу; все чуяли — главная беда еще впереди.

Работники «Имперских новостей», игнорируя буйство стихии, собирали всех пажей компании: колотили в их двери и поднимали с постели глубокой ночью. К завершению бури они получили необходимые указания и были готовы к работе. Как только первый розоватый луч окрасил вершины восточных гор, одни пажи рассыпались по всему Старому Городу, а другие ожидали восхода, когда опустят мосты.

Наконец самые высокие шпили дворца Колхари заблестели в первых солнечных лучах, и по всему городу зазвенели колокола — бронзовые голоса Храма Проритуна сливались с легким серебристым звоном колокольни Катеризи, а ударам мечей о щиты в святилище Крила вторили легкие ручные колокольчики пажей. Вскоре к колоколам присоединились всевозможные разновидности труб, от простых рожков до огромного «брути» на Стадионе Победы, в который дули одновременно три человека. Эта душераздирающая какофония немедленно заставила горожан проснуться и подбежать к окнам, а заодно перепугала дремлющих повстанцев, торопливо поднявшихся с импровизированных постелей, и привлекла внимание солдат.

Пажи чесали по улицам, позвякивая колокольчиками и выкрикивая новости. Они не ждали монетки и кивка, обычно служившего призывом для пересказа новостей. Объявление императора должны были услышать все.

Император повелел горожанам и своим возлюбленным детям оставаться дома и сохранять спокойствие и веру в него. День объявлен праздничным: ни один магазин не должен был открыться, ни одно дело — начаться. Поступил приказ освободить улицы в течение утра. С этого момента и до полудня все желающие могли отправиться на Стадион Победы, что на Южном берегу, где лучезарный император будет приветствовать своих подданных и развеет их страхи. Приглашаются все, безопасность гарантирована, император успокоит каждого и ответит на любые вопросы.

Кантийцы все еще работали — им было приказано поддерживать напряжение. Дождь вынудил их изменить планы. Теперь пожары начинались изнутри вымокших домов, пожирая их сухие внутренности, — однако их было заметно меньше. И все же к небесам вскоре стало подниматься облако темно-серого дыма.

Армия воспользовалась комендантским часом, решив, что все честные граждане станут повиноваться воле императора и не выйдут из дома: те, кого удалось освободить от борьбы с огнем, были организованы в группки по десять — пятнадцать человек и отправлены на поиски мародеров. Кое-кого арестовали, иных просто окружили и забили насмерть.

Армия тоже понесла потери: ради собственной безопасности мародеры начали объединяться в большие банды, причем многие из них, особенно в Городе Чужаков, были хорошо вооружены. К тому же обитавшие в этом городе нелюди давно имели зуб против властей — и этот зуб вскоре обратился против солдат.

По улицам бежал новый слух об актирах, поразивших Империю. Мятежники пересказывали его барменам, грузчики — возчикам, он шелестел и обсуждался всюду, где собирались вместе несколько горожан. Слух касался некой волшебной сетки, прикосновения которой достаточно, чтобы сокрушить самого злобного актира и отправить его обратно в ад, откуда он и явился.

Кроме того, утром произошли еще некоторые события.

Серый Кот, отдыхавший в дальнем углу длинного зала, увидел у двери, которую он охранял, сложенный клочок пергамента.

На нейтральной территории, в комнате, обставленной с умопомрачительной роскошью, смотрели друг на друга король Канта и Кайрендал. Рассветные лучи блестели в глазах Кайрендал, выдавая ее жажду; король улыбался удовлетворенно, словно сытый лев.

Берн сидел, развалившись, в одной из спален дворца и наблюдал за двумя обнаженными слугами. Брат и сестра — оба еще пахнувшие развратом, с отметинами от хлыста, которым небрежно поигрывал Берн — чистили куртку графа, бросая испуганные взгляды через плечо в поисках одобрения. Берн внимательно следил за их работой. Когда они приведут в порядок куртку, он заставит их начистить до блеска его сапоги — сегодня особенный день, а значит, надо выглядеть как можно лучше.

Ма'элКот в одиночестве стоял посреди Малого бального зала и смотрел на свое Великое Дело. В комнате было тихо, в котле не кипела смола, и угли под ним оставались холодными. Сегодня у императора не было времени на искусство. Он бросил взгляд на лицо, которое уже стало более отчетливым, и увидел в нем нечто новое, то, чего вовсе не замышлял, — одну из тех случайностей, которые оживляют великие работы.

Лицо должно было копировать его собственное, однако сейчас, глядя на него, он понял, что, не меняя уже созданного, одним штришком можно превратить Великое Дело в лицо Кейна.

2

Тоа-Сителл потер усталые глаза и затушил лампу. Окно монастырского посольства было обращено на восток, а солнечный свет гораздо приятнее для глаз, чем лампа.

Герцог, хмурясь, попытался сфокусировать взгляд на лежавших перед ним страницах.

Признав свое поражение, герцог покачал головой, встал и потянулся так, что захрустел позвоночник. Вздохнул и потер ноющие плечи. Он работал все ночь и до сих пор нашел больше вопросов, чем ответов.

Он отправился в посольство сразу после разыгранного Кейном побега. Проникнуть туда было не так-то легко — посольство представляло собой настоящую крепость посреди города и было наглухо закрыто в связи с мятежами. Однако спокойная настойчивость помогла ему проникнуть внутрь и попасть на аудиенцию к временному послу. Он узнал этого человека. Нынешний посол был тем самым серьезным пожилым монахом, который присутствовал при аресте Кейна и убийстве предыдущего посла. Услышав просьбу Тоа-Сителла, он был немало озадачен.

— Наши записи являются нашей собственностью, — заметил он. — Но здесь есть некоторые особые обстоятельства. Вопрос о Кейне поставлен на обсуждение перед Советом Монастырей, однако принимать решение еще рано. Вполне возможно, он будет приговорен к смерти, и уж наверняка его исключат из Братства, если вообще не объявят вне закона. Думаю, меня не осудят, если я покажу наши записи непосвященному.

— У вас есть записи? Здесь? — изумился Тоа-Сителл. — Я думал, за ними придется посылать в… э-э… — Гартан-холд, — отсутствующим тоном произнес посол. — Нет, все записи у нас, здесь. После битвы при Серено Кейн был официально переведен в Анхану, и его досье также было направлено сюда. Возможно, записи уже устарели, но, если вы подождете в помещении для рукописей, вам их принесут. Тоа-Сителл благодарно поклонился. Вскоре прибыли два послушника, каждый с огромным, обтянутым кожей фолиантом. Один из томов был заполнен целиком, другой — едва на треть. Герцог не скрывал ошеломления — как мог один человек совершить столько за одну жизнь.

Чем больше он читал, тем меньше понимал. Кейн бывал всюду и вмешивался во все; он неожиданно возникал в самой гуще событий, не объясняя причин своего появления и не рассказывая, где был до этого. В промежутках между боями, убийствами и приключениями, настолько невероятными, что Тоа-Сителл счел большую их часть выдумкой, убийца словно бы не существовал. У него не было определенного места жительства; согласно записям, он не проводил в Монастырях сколько-нибудь значительного времени с тех самых пор, как закончил обучение и покинул Гартан-холд почти двадцать лет назад.

Его юность была не менее загадочна. Он появился у ворот Гартан-холда со сказкой о том, что был сыном патканского вольноотпущенника, однако был продан липканскому торговцу в качестве слуги во время Великого Голода — но, согласно записям, он говорил на патканском диалекте с не известным никому акцентом. Попыток связаться с его семьей предпринято не было — аббат Гартан-холда решил, что история выдумана, а на самом деле Кейн был беглым рабом или слугой кого-нибудь из местных дворян. Аббат отметил, что Кейн не слишком интересовался и почти не разбирался в лошадях и кузнечном деле, хотя, по истории Кейна, его отец был коновалом и деревенским кузнецом.

Тоа-Сителл начал понимать интерес императора к этому человеку — Кейн был чем-то вроде стихии, ветра или бури, которые, внезапно обрушиваясь, поражают большой участок земли и снова исчезают. Никто не знал, откуда он родом и куда он уходит; единственными следами его деятельности были неизменные шрамы, оставленные многочисленными приключениями.

Но Кейн был больше чем просто природная сила — природные силы Ма'элКот контролировал с легкостью. Кейн походил на грифона или дракона, невероятно опасное животное, с которым можно подружиться, но нельзя приручить. Глянец человечности мог сползти с него в любой момент, обнажив инстинкт разрушения.

«Глянец человечности…» Было в Кейне что-то нечеловеческое — невероятная удача, сверхъестественная уверенность, умение появляться ниоткуда и исчезать, словно по мановению волшебной палочки…

«Прямо как актир».

Тоа-Сителл застыл на месте с открытым ртом — он собирался зевнуть, но дыхание его прервалось, а воздух показался каменным.

«Прямо как актир…» — Он сам говорил эти слова всякий раз, когда напоминал себе и другим о смерти и разрушении, которые повсюду следовали за Кейном. Даже Ма'элКот говорил так же, там, в Донжоне, стоя на балконе над Ямой: «Кейн не сумел бы наделать больше бед, даже если бы был актиром».

В этих словах была правда, правда, не скрытая от взора — ее видели все, однако никто не обратил на нее внимания.

Более того — небольшие совпадения, мелкие случайности, тогда казавшиеся необъяснимыми, стали теперь вполне понятны. Теперь Тоа-Сителл не нуждался в них.

Он все знал.

Он знал без всяких сомнений, знал с верой, подобной вере святого: Кейн — актир. Кейн замыслил свержение Ма'элКота и разрушение Империи, всего хорошего, что только было в мире. Кейна надо остановить. Он должен быть убит. Кулак Тоа-Сителла упал на раскрытую книгу. Какое-то мгновение герцог стоял на месте, тяжело дыша и раздумывая. Потом развернулся и, бросив на столе открытые фолианты, выбежал из комнаты, будто по пятам за ним гналась стая волков.

«Берн, — думал он. — Надо найти Берна».

3

Часы Жизни Пэллес Рид светились желтым в углу экрана «Свежего Приключения» в течение шести дней. На заре седьмого они стали алыми и капелькой крови замерцали на всех экранах Земли.

Улыбающийся Бронсон Андервуд объяснил, что это означало: Пэллес Рил исчерпала минимальный запас энергии, и теперь время ее пребывания в Поднебесье оставалось непредсказуемым.

Одновременно с объяснением был дан расширенный репортаж о модификаторе амплитуды, сопровождаемый никогда прежде не показывавшимися изображениями останков актеров, которые исчерпали имевшуюся у них энергию. Это отвратительное зрелище вызвало бурю протеста — люди не переставая звонили в Студию. Однако еще больше было таких, кто хотел узнать, когда будет повторный показ передачи, чтобы записать ее на свои сетевики.

Работники Студии, принимавшие звонки, с улыбкой извинялись: повторного показа не будет, однако запись уже продается по очень низкой цене с огромной скидкой…

4

Тоа-Сителл не стал тратить драгоценное время на самостоятельные поиски Берна. Предупредив нынешнего посла и получив заверения в том, что, если Кейн появится в посольстве, он будет задержан, герцог и его личная стража понеслись к дворцовой резиденции Королевских Глаз. Там Тоа-Сителл потратил несколько минут на тихий, но строгий и четкий инструктаж.

Он охарактеризовал Кейна как угрозу Империи и главную цель Королевских Глаз: каждый солдат в столице должен был оставить все свои дела и броситься разыскивать убийцу. Тоа-Сителл лично дал описание Кейна и послал вежливые по форме приказы констеблям и столичным подразделениям армии, прося их о помощи. Кейна следовало схватить любой ценой. При сопротивлении застрелить — каждый командир мог отдать приказ о его уничтожении.

Тоа-Сителл знал, что Ма'элКот придет в ярость, однако он был верен не лично Ма'элКоту, а трону и Империи; пока жив Кейн, об их безопасности не может быть и речи.

Спросив о Берне, Тоа-Сителл узнал, что граф вернулся во дворец рано утром, быстро поговорил с Ма'элКотом и удалился на отдых, а сейчас завтракает в своих дворцовых апартаментах. Тоа-Сителл отправился прямиком туда.

Поднимаясь по лестницам, он успел привести в порядок свои мысли, а также подобрать доказательства и аргументы. Он предвидел, что Берн будет отрицать его открытие хотя бы из духа противоречия, и намеревался засыпать его фактами.

Тоа-Сителл бежал по дворцовым коридорам и едва не столкнулся с мрачным Серым Котом, который поспешно удалялся от комнаты Берна. Когда герцог ворвался в комнату Берна, тот сидел за столом в шелковом халате. Он посмотрел на Тоа-Сителла и предложил ему сесть, однако герцог в ответ лишь взмахнул рукой.

— У меня нет времени. Я должен найти Кейна. Мы должны найти его.

Красивые брови Берна сошлись на переносице.

— Да? Это представляет определенную проблему…

— Это не может быть проблемой. Берн, он один из них. Кейн — актир!

Долгую секунду Берн неподвижно смотрел на герцога. Потом уголки его рта дрогнули в усмешке, постепенно переходящей в ухмылку.

— Ладно, — задумчиво произнес он, промокая рот льняным платком. Затем какая-то невероятная энергия подняла его на ноги и озарила его лицо радостью. — Ладно!

Тоа-Сителл был потрясен.

— Ты мне веришь?

— Ну конечно, — ликующе ответил Берн. — Мне плевать, правда это или нет — я все равно верю. Потому что в этом случае мы должны убить его. Прямо сейчас.

Он щелкнул пальцами. В дверях спальни появился молодой слуга с церемониальным нарядом в руках.

— Я уже собирался одеться, — молвил Берн. Облачаясь, граф рассказал Тоа-Сителлу, как преследовал Кейна и как тот ускользнул от него.

— Но, — заметил он, широко осклабившись, — один из моих мальчиков передал мне вот это прямо перед вашим приходом.

Берн перебросил Тоа-Сителлу сложенный клочок пергамента. Герцог поймал его, развернул и прочел написанное Ламораком сообщение.

— Он попался! — внезапно воскликнул Тоа-Сителл.

— Да, нас привел к нему Кейн. По-моему, он опасался, что Ма'элКот пометит его, и Ламорак обнаружил это на сетке. Он умнее, чем выглядит.

— Кто?

— Оба. Пойдем послушаем, что он скажет нам.

— Ма'элКот, — поправил графа Тоа-Сителл. — Прежде мы должны рассказать обо всем ему. Пусть он знает.

— К черту! — тряхнул головой Берн и прищелкнул пальцами. — Во-первых, он занят подготовкой к созданию иллюзии, а если мы ему помешаем, то можем оказаться между молотом и наковальней. Во-вторых, он сейчас в Железной комнате. Хочешь — можешь попробовать ввалиться туда, но не жди, что я буду рядом. И в-третьих, если мы расскажем ему обо всем, он не поверит. Он знает Кейна много лет, пожалуй, дольше, чем я. А если он даже и поверит, то наверняка найдет какую-нибудь причину, чтобы мы оставили Кейна в покое. По-моему, ему интереснее, когда Кейн жив, — ну, может не интереснее, а просто так больше нравится. В общем, будет лучше, если мы найдем Кейна и убьем его сами.

Тоа-Сителл сжал губы.

— Согласен, — кивнул он. — Дай мне пять минут, я вызову эскорт.

Эскорт тоже к черту! Но на улицах небезопасно…

— Еще как безопасно — ты же со мной.

Берн взялся за ремень ножен и застегнул на груди серебряную пряжку. Кончиками пальцев погладил рукоять, и Косалл отозвался в ножнах угрожающим тонким звоном.

— Эскорт нам ни к чему. Пошли.

5

Тоа-Сителл слушал рассказ Ламорака, поминутно поглядывая на него. Лицо предателя казалось удивительно открытым, несмотря даже на распухшую нижнюю челюсть и кровь, запекшуюся под разбитым носом. Герцог подумал, что в нормальном состоянии Ламорак был чертовски красив и возбуждал в человеке доверие с первых же минут знакомства.

Он также казался Тоа-Сителлу довольно необычным человеком. Как правило, лицо отражает характер — а герцог не мог найти в лице Ламорака даже намека на слабость, ни одной неверной черты.

Когда они появились в верхней каморке дома Берна, предатель задрожал, как провинившийся щенок; он раболепно склонялся, как только Берн подходил близко к нему, и изо всех сил оберегал от графа сломанную ногу. Он отказывался говорить до тех пор, пока не услышал из уст самого Тоа-Сителла твердого обещания, что узника вырвут из рук Котов. Но даже после этого Ламорак начал рассказывать весьма нерешительно, с трудом проталкивая слова сквозь сжатые зубы и виновато улыбаясь. Тоа-Сителл поглядывал на него и машинально постукивал по рукояти спрятанного в рукаве отравленного стилета.

Еще за дверью Берн предупредил его:

— Маг из Ламорака дрянной, но он владеет одним довольно опасным заклинанием — заклинанием Власти. Следи за ним получше.

Тоа-Сителл следил, однако не заприметил, чтобы Ламорак призывал какие-либо силы. Мгновением позже это вообще показалось излишним — Ламорак раскрыл самую суть злодейского замысла.

Предатель мямлил и моргал, когда повязка врезалась в его запавшие щеки, но желание доказать ценность информации заставляло его забыть о боли.

— …и потом он, ну, ему останется только набросить сеть на иллюзию, и тогда она окажется отрезанной от потока Силы. Император пропадет, понимаете? Двадцать тысяч человек увидят, как Ма'элКот исчезнет точно так, как исчезают актиры. Это и будет доказательством. Такого Ма'элКоту не простят.

— Сеть, черт побери, сеть! — прорычал граф. На его шее вздулись жилы; попавшийся по дороге стул разлетелся в щепки. Берн повернулся к Ламораку. — А Пэллес? Какое это имеет отношение к ее спасению?

— Никакого, — сказал поднимаясь Тоа-Сителл. — Неужели непонятно? Она ему безразлична. Пэллес — всего лишь ширма. Главная опасность заключается в Кейне. Он с самого начала замышлял ударить по Империи.

— Не верю, — возразил Берн. — Ты не знаешь, на что он шел ради нее.

— Но это же для них игра, — стоял на своем Тоа-Сителл. — Неужели не помнишь? Ма'элКот узнал об этом от одного из схваченных во дворце. Просто игра, сценка, ну, приключенческая история. Развлечение. Мы страдаем и умираем ради удовольствия актиров.

— Развлечение или нет, он все равно будет готов ради нее… Берн говорил еще что-то, но Тоа-Сителл уже не слушал. Он смотрел на Ламорака.

Когда герцог впервые произнес слово «игра», предатель взглянул вначале на него, а затем на Берна — ужас читался в его округлившихся глазах. Его губы подпрыгивали, как у ревущего ребенка, из горла вырвался сдавленный звук.

— В чем дело? — спросил Тоа-Сителл. — Что случилось, Ламорак?

Тот взмахнул дрожащей рукой.

— Я… я ничего… я просто не могу… Берн презрительно фыркнул.

— Он сейчас обмочится. Что, боишься актиров, а?

— Я… нет… я… — Стул Ламорака потихоньку полз назад — он вслепую отталкивался здоровой ногой.

— Он не просто боится, — подошел ближе Тоа-Сителл. — Я такое уже видел. Это вроде болезни. Некоторые боятся пауков, а однажды я встречал человека, который так боялся высоты, что не мог даже подниматься по лестнице.

— Да? — ухмыльнулся Берн.

Неожиданно он прыгнул к Ламораку и схватил его за плечи. Рывком поднял со стула и встряхнул его в воздухе.

— Боимся, да? Ой, как страшно! — Он исторг пьяный смех. — Повторяй: Кейн — актир. Ну, давай, скажи: Кейн — актир!

Ламорак потерял дар речи и только мотал головой.

— Берн, — Тоа-Сителл положил руку ему на плечо, — это бесполезно. Он не может совладать с собой.

Берн повернулся к нему — у него были глаза разъяренной пумы.

— Убери руку, если она тебе нужна целой. Он скажет «Кейн — актир» или я ему оторву руку! Ламорак мычал, а Берн все тряс его.

— Думаешь, я не смогу? Думаешь, сил не хватит? Ну! Кейн — актир!

Лицо у Ламорака покраснело, затем посинело, глаза закатились, словно у попавшей в пожар лошади.

— К… К… — выдавил он из себя сквозь зубы, задыхаясь, — К-кейн…

Холодный пот прошиб Тоа-Сителла. Он открыл рот, закрыл и вскричал:

— Берн, подожди! Он не может ничего сказать! Он пытается, но не может! Помнишь то заклятие, которое мешает актирам говорить? Помнишь? Ма'элКот ведь рассказывал!

Берн нахмурился и посмотрел на герцога. Забытый на мгновение Ламорак болтался в воздухе.

— Не понимаю, о чем ты.

— Не понимаешь? Ламорак один из них! Он не может сказать, что Кейн актир, потому что знает — это правда!

— Нет! — завизжал Ламорак. — Клянусь! Я не актир, клянусь! Это неправда, это все выдумки, я…

— Заткнись, — равнодушно произнес Берн, подкрепив свой приказ хорошим встряхиванием, от которого голова Ламорака мотнулась назад.

Без всякого перехода граф успокоился и расслабился; на его физиономии было написано скотское удовлетворение.

— Да… Как вам это? Чтоб я сдох! Говорят, на воре шапка горит.

Тоа-Сителл хмуро кивнул в знак согласия.

— Точно. Понимаешь, что это значит?

Берн пожал плечами. Ламорак заскулил, и Берн изо всех сил ударил его по черно-синей опухоли на месте сломанной челюсти.

— Заткнись.

— Это значит, что мы можем проверить. Посади его на стул.

Берн повиновался.

— Возьми его за руку, — скомандовал Тоа-Сителл. Ламорак попытался вырвать руку, но Берн явно превосходил его силой.

— А теперь, — сказал Тоа-Сителл, — вырывай у него пальцы по одному, пока он не скажет: «Я — актир». Думаю, он не сумеет, даже если ты вырвешь ему все десять,

Ламорак завыл, глухо завизжал сквозь зубы, прежде чем Берн вывернул и рванул мизинец на его руке. Кости захрустели, и плоть разорвалась со звуком треснувшей толстой материи. Берн бросил палец через плечо, словно обглоданную куриную кость. В лицо ему брызнула кровь. Ухмыляясь, он облизнулся.

Тоа-Сителл шагнул вперед и стал затягивать вокруг запястья Ламорака ремень, пока алый поток не сменился редкими каплями.

— Слушай, да скажи ты, и дело с концом, — посоветовал Берн. — Мне не составит труда сделать то же самое еще девять раз. Ну неужели так трудно сказать? Я — актир. Я — актир.

Ламорак помотал головой и набрал в легкие воздуха, намереваясь заговорить, однако Берн окровавленной рукой запечатал ему рот.

— Подумай сперва, Ламорак. Если ты скажешь что-нибудь другое, кроме «Я — актир», то лишишься еще одного пальца.

Он убрал руку. Ламорак не произнес ни слова, только глядел с мольбой на Тоа-Сителла. Герцог пожал плечами — от Ламорака не будет толку, если он окажется в шоковом состоянии или умрет от потери крови.

— Мы узнали все, что нам было нужно, Берн. Следует отвести Ламорака к Ма'элКоту. Так мы сможем доказать ему, насколько опасен Кейн. Если Ламорак засвидетельствует все необходимое, Кейн больше не сможет притворяться невинной овечкой.

Берн кивнул.

— Займись этим. Мои ребята тебя проводят. Насколько я понимаю, для исполнения плана Кейну нужна сеть. Я поставил четверых наблюдать за ней и приказал им следовать за Кейном, когда тот появится, Они могут знать, где он сейчас. Я немедленно пойду туда и расспрошу их.

Берн потянулся за плечо и дотронулся до широкой крестовины Косалла, словно ласкал бедро любимой.

— Если я поймаю его, то решу все наши проблемы одним ударом.

— Времени мало. — Тоа-Сителл показал на встающее из-за крыш солнце. — Не теряй ни минуты.

Берн протянул ему окровавленную руку.

— Счастливо. Уж постарайся убедить Ма'элКота. Тоа-Сителл без колебаний пожал ему руку.

— Удачи тебе, Берн. И — хорошей охоты.

6

Кайрендал казалось, будто в глазах у нее полным-полно битого стекла — моргая, она всякий раз чувствовала боль. Постепенно расширив свою Оболочку настолько, чтобы ее трудно было зафиксировать, она позволила ей вобрать немного живительной энергии из потока Силы. Она отдохнет потом, когда все закончится.

Сидевший рядом король Канта смотрел в окно на толпы народа внизу. Его Оболочка переливалась серебром с розоватым отливом, перемежавшимся алыми пятнами. Последние явно происходили от того, что королю нравился нынешний вид Кайрендал. За прошедшую ночь и день эльфийка поработала над иллюзией своей внешности весьма тщательно — локоны приобрели более глубокий каштановый цвет, глаза казались темно-карими, а выступающие кости — не более чем нежными мускулами, перекатывающимися под кожей, — это понравилось королю больше всего.

Кайрендал знала, как сделать любого мужчину управляемым.

— Это ведь наши там, да? — взволнованно спросил король. — Господи, и эти тоже могут быть нашими. Видишь? Ты ведь делала пару обликов с перьями на шапочке и в трико?

Кайрендал лениво потянулась и выглянула из окна, хотя ее не слишком интересовали толпы, собиравшиеся на Стадионе Победы. Для нее самое главное происходило здесь, в одной комнате с королем.

— Не знаю, — пропела она, — может быть. Я напридумывала столько обликов, что все их и не упомню.

— А ты могла бы выяснить это? Посмотреть хорошенько сказать, кто тут наш? Невзирая даже на то, что сама накладывала заклятие?

Кайрендал пожала плечами.

— Грифонов камень подпитывает иллюзию и не притягивает Силу. Его невозможно обнаружить.

— Прекрасно. Черт бы побрал этих стражников с их обыском — без твоей магии нам бы и зубочистки не пронести. — От восхищенного взгляда, брошенного на эльфийку, король стал даже привлекательным. — Ты точно не хочешь присоединиться? Тут будет на что посмотреть.

Кайрендал по-кошачьи улыбнулась.

— Я создана для любви, а не для войны.

Она не имела желания находиться рядом со Стадионом в полдень.

Она не имела желания быть так близко к Кейну.

Его окружала мощная энергия, огромная волна Силы следовала за ним, причем Кайрендал понятия не имела об источнике этой Силы и о том, как такое удавалось Кейну. Она была уверена — он и не подозревает об этой Силе. Возможно, он обладает неким свойством человеческой природы, когда Сила, таящаяся в подсознании, превосходит Силу прирожденного мага; Кайрендал поняла это, изучив странную черную Оболочку Кейна. Сила вокруг него росла, собиралась сама по себе, становилась все больше и больше, словно поток, рвущийся сквозь прорванную дамбу. Нетрудно было догадаться, что произойдет, если эта Сила когда-нибудь освободится: Кайрендал поняла это еще во время их с Берном схватки в «Чужих играх». Это будет хаос. Хаос и разрушение.

Она подозревала, что Сила Кейна — та темная часть потока Силы, которая почти вырвала ситуацию в казино из-под контроля; что самим своим существованием Кейн притягивал к себе Силу, так же как скалы Божьих Зубов притягивают к себе снегопады. В любом государстве, мирно существовавшем с незапамятных времен, один чих Кейна мог развязать гражданскую войну.

Кайрендал вовсе не хотелось оказаться этим чихом — благодарю покорно, как-нибудь в другой раз.

Однако объяснять это королю было бы бесполезно. Он все равно бы не поверил. Кроме того, если б он погиб сегодня, у нее появились бы неплохие шансы собрать остатки кантийцев и самой править ими. И все же эльфийка предпочла бы, чтоб король жил, а план Кейна увенчался успехом; она очень далеко продвинулась по пути укрепления отношений с его величеством.

«Кстати», — подумала эльфийка, глядя на стоявших в комнате вперемешку кантийцев и фейсов.

— Я думаю, — с расстановкой произнесла она, — нам следовало бы остаться одним, чтобы… м-м… еще немного поторговаться,

Она положила на плечо королю нечеловечески горячую руку и уловила ответное тепло в его улыбке.

— По-моему, у нас нет времени, — ответил он. «Минимум три минуты», — подумала Кайрендал, однако утаила эту мысль.

— Как скажешь, — разочарованно вздохнула она, но внимание короля уже переключилось на зрелище за окном. — Где твои герцоги?

— Деофад уже на Стадионе. Паслава… ну… — Он снова повернулся к эльфийке с широкой и чуть угрожающей улыбкой. — Паслава придет позже. Сейчас у него маленькое дельце в пещерах.

7

Артуро Коллберг вытер с верхней губы пот и, наклонившись к микрофону связи, хрипло прошептал:

— Нет, черт побери! Никакой трансляции! Вице-президент по маркетингу нахмурился и посмотрел на него с экрана.

— Они меня уже достали, Арт. Хотят новую трансляцию, ну, как в прошлый раз. — Он понизил голос до шепота. — Я только что говорил с Советом…

Коллберг невольно дернулся — ему опять показалось, что по нему ползают муравьи. Он бросил через плечо взгляд на полицейских. Их лицевые щитки были повернуты к экрану, транслировавшему происходящее с Кейном, однако, может быть, это не совсем так…

— Подождите немного, — приказал он. — Просто тяните время. Сейчас ничего не происходит, ясно? — Глаза у него выкатились, а зубы сжались с такой силой, что заболела челюсть. — Ничего интересного! Кейн спит, ясно?

— Господи, Арт, да успокойся ты. Ладно, спит. Так и запишем. Но мне нужны гарантии, что мы будем транслировать развязку. Мы хотим показать в сети, как он расправится с Ма'элКотом. Совет поддерживает этого парня, Клирлейка, и хочет, чтобы он вел все это дело.

Дрожащей рукой Коллберг вытер мокрые от пота волосы.

— Вы нанесете непоправимый вред продаже записей. Понимаете, да? Это же пик всего проклятого Приключения! Кейну нет в этом равных — я веду его Приключения уже пятнадцать лет! Это его торговая марка! На Стадионе он сведет вместе все концы. Все произойдет моментально. Выпусти это в прямую трансляцию — и любому человеку в мире станет известно, чем все оно кончилось.

— Тут никаких проблем. Совет согласен, Арт. Прибыль от трансляции покроет любое падение продажи записей — а, по нашим расчетам, оно будет минимальным. Это же будет коллекционная запись, Арт. Особенно если Кейн погибнет.

8

Пэллес услышала далекие голоса, произносившие имя Кейна, и всплыла на поверхность, словно пузырек сквозь толщу Песни Шамбарайи. Она не знала, сколько времени находилась в этой Песни неосознанно. Последним, что она вспомнила, был разговор с Кейном, когда она была привязана к алтарю.

«Он сиял как звезда», — подумала чародейка. В нем была какая-то мощь, не основанная на Силе, но, возможно, имевшая к ней отношение, — Сила жизни, которая и вызвала ее из Песни реки. Мощь Кейна происходила не от Силы, не от внешнего источника; при его появлении вся комната согрелась, словно он исторгал пламя. Почему она не замечала этого раньше?

А был ли мальчик?

Все их ссоры, все раны, которые они наносили друг другу, его постепенно закипающая злость, ее скрытая зависть — все это казалось очень далеким и обычным. А теперь Пэллес не понимала, как могли они причинять друг другу столько боли.

Нет ничего проще счастья — это чувство приходит, когда понимаешь, что через тебя течет жизнь, когда знаешь, что есть на свете река, и эта река — ты. Они с Кейном так и не узнали этого. Оторвавшись друг от друга и от самих себя, они вцепились в свои жизни, словно эти жизни можно было накопить или растратить.

Как это глупо.

Ничего удивительного, что они не смогли жить вместе.

Если б только она сумела добраться до него и сказать, как просто быть счастливым…

Пэллес понимала, что времени у нее немного, что ее тело умирает, что все тридцать три года ее жизни утекают сквозь дыру в легком. Однако не впадала в панику. В конце концов, это была всего лишь крошечная речушка по имени Шенна Лейтон, или Пэллес Рил, которая медленно пересыхала, отдавая свою воду реке. Она беспокоилась только о Кейне и надеялась, что удержит жизнь в своем теле достаточно долго, чтобы успеть в последний раз поговорить с ним.

Пэллес очень хотелось спросить у реки, сколько времени у нее осталось, но сделать этого не могла. Она все еще слышала Песнь реки, все еще уносилась прочь в нежной мелодии. Никакая стена из камня, стали или магии не могла отрезать ее от этого источника — он был частью ее самой, так же как ее сердце или позвоночник, — однако какой-то ментальный барьер не позволял ей самой вступить в Песнь и пропустить сквозь себя ее силу.

Пэллес знала, откуда взялся этот запрет; он принадлежал тому, кто сейчас произнес: «Не думаете ли вы, что я поверю этому, не имея доказательств?»

Она видела этого человека не открывая глаз — огромная Харибда в потоке Силы, которая притягивала энергию отовсюду, впитывала ее и превращала в жизнестойкость для массивного тела и мощь для мозга. Железная комната звенела от его шагов, а от биения сердца дрожал каждый камень дворца Колхари.

Пэллес имела смутное представление о пожарах, беспорядках, мятежах и столкновениях, кипевших в городе. С высоты своего сознания она видела, что падение духа Ма'элКота было не следствием хаоса, но его причиной. Каким-то образом его извечная ярость вырвалась наружу и встряхнула город, словно тот был продолжением его тела.

Чтобы увидеть присутствовавших в комнате, нужно открыть глаза, но пока что это слишком сложно — Пэллес чувствовала удары собственного сердца и боль при каждом вздохе. Люди говорили о Кейне — и она узнавала их голоса.

И они называли его актиром.

Пэллес отстраненно подумала, что это плохо, что так можно испортить все дело. Постепенно приходя в себя, она услышала о раскрытом ими плане, о серебряной сети и грифоновых камнях, о замысле выставить Ма'элКота актиром в глазах тысяч его подданных.

Теперь в голосе императора появились нотки слабости, сомнения и внутренней боли — нечего подобного Пэллес не могла от него ожидать.

«Разве такое возможно? Я не могу поверить… Нет, нет, этого быть не может! Это невозможно! Моя карьера… Мое возвышение, трон — все это работа проклятого актира…

Не может быть. Я не верю».

Окончательно придя в себя, Пэллес узнала голос Тоа-Сителла, такой же ровный, каким он был при разговоре с королем Канта.

— Это неразумный риск. Вам следует отменить церемонию.

— Отменить? Сейчас? Мои дети уже пришли на Стадион; отменить церемонию означало бы признать свою вину — результат будет тот же самый.

Его голос стал тонким от непривычной жалости к себе.

— Одним махом быть низвергнутым с вершин в пропасть! Если бы другие боги ненавидели меня с самого рождения, они не могли бы сделать мне хуже. Поверить, что все это могло быть задумано от начала и до конца, что семь лет назад Кейн принес мне корону Дал'каннита и чуть ли не своими руками довел до трона — и теперь может единственным движением сокрушить Империю… Неужели он настолько умен? Неужели он может так опережать даже меня? Ты знаешь его. Ты — его сообщник; эти новости — твоих рук дело. Так говори же! Расскажи мне правду об этом человеке.

«Он что, со мной говорит? — лениво подумала Пэллес. — Неужели он полагает, что я брошусь отвечать на его вопрос? Он не может принудить меня говорить с помощью боли или магии, так он решил быть вежливым?»

Послышались шаги, звук рвущейся натянутой ткани, и Пэллес открыла глаза.

Ма'элКот стоял вполоборота к ней. Натертые маслом мышцы обнаженной спины казались каменными. В кулаке он держал кого-то, болтающегося в воздухе, за ворот туники. В мозгу Пэллес вспыхнуло воспоминание, как точно так же Ма'элКот держал Кейна, — но этот человек не был Кейном.

У этого была сломанная нога в грязных бинтах, наручники на запястьях и окровавленная повязка на руке. Еще одна тряпка перетягивала распухшую черно-синюю челюсть. Нос тоже распух, вокруг глаз темнели синяки.

Она узнала его, только когда он заговорил.

— Я не… я не могу… Я уже все сказал… — жалким голосом произнес Ламорак, моргая мокрыми глазами.

«Я обнимала этого человека, — с удивлением подумала Пэллес. — Я его целовала и занималась с ним любовью. А теперь я не могу даже вспомнить, почему делала это…»

Впрочем, оглянувшись, поняла: она выбрала этого человека потому, что он не был Кейном, потому, что он был противоположностью убийцы во всех отношениях. Высокий, светловолосый, красивый и смелый — хороший человек в полном смысле слова, заботливый и страстный, романтик и герой.

И пустой внутри. Красивая скорлупа, хрупкая, словно пустое яйцо.

Это было последней противоположностью: Кейн по крайней мере был цельной натурой. Он был таким, каким казался. Именно поэтому он никогда бы не сломался, как сломался Ламорак, — Кейн был тверд и непоколебим.

— Тогда сделаем вот что. — Ма'элКот снова повернулся к Тоа-Сителлу, молча стоявшему рядом. Забытый Ламорак покачивался в кулаке императора. — Я — Ма'элКот. Я не стану бежать или скрываться. Если Берн не сможет отыскать сетку, я встречусь с Кейном один на один на арене.

Тоа-Сителл выглядел встревоженным.

— Ма'элКот…

— Нет. Если я укроюсь во дворце, Кейн победит. Я разрушу его планы одним-единственным ударом: я сам приду на Стадион.

Он разжал кулак, и Ламорак со стуком упал на пол.

— Мне с самого начала не нравилась идея использования иллюзии. Это было бы подделкой — а я не лгу своим детям. Все будет по-настоящему. Я возьму эти жизни на арене. Я завладею памятью Пэллес Рил и твоей, Ламорак, как бы мерзко мне ни было связываться с такой гнилью.

Император шагнул к Тоа-Сителлу и посмотрел на него сверху вниз.

— Продолжайте поиски Кейна. Если он будет схвачен до ритуала — прекрасно. Убьете его — и ладно. Надеюсь все же, что вы не найдете его, — он слишком хитер и ловок. Однако я превосхожу его. Я — Ма'элКот. Что бы ни случилось, я буду готов.

Он сжал свои сильные руки до хруста в костяшках.

— Я буду готов и убью его своими руками. А потом завладею и его памятью.

Теперь его голос был так же энергичен, как прежде; его Оболочка собрала огромное количество Силы. — Тогда наконец все закончится.

«Ох, Хэри», — подумала Шенна, закрывая глаза. Смерть этого тела она приняла бы спокойно, однако внезапно вспыхнувшая в Кейне звезда была так прекрасна… Она походила на розу в пустыне.

«Я буду держаться. Я найду способ. Предупрежу тебя. И помогу. Как-нибудь. Думаю, я смогу прожить достаточно долго».

9

Берн стиснул зубы и усмирил желание прорубить себе проход сквозь толпу.

Мосты опустились еще утром, и казалось, будто весь город устремился на улицы. Не один горожанин успел получить пинка от лошади Берна — горячего животного, которому нравилось расталкивать людей. Лошадь поводила глазами, когда приближался какой бы то ни было человек, и Берн позволил ей порезвиться — несколько упавших ничком окровавленных жителей больше не загораживали ему путь.

Наконец Берн добрался до писсуара, находившегося ближе всего к охраняемой Котами шахте, и небрежно привязал лошадь снаружи, зацепив поводья за верхний крюк коновязи. Замок на двери шахты для золотарей заскрежетал от одного движения Берна. Удар кремня о кресало — и зажглась лампа, которую он снял с крюка у самой двери. Берн взял ее за ручку и стал спускаться по лестнице в темноту. Шлепая по испражнениям на дне шахты, он кривился от мерзкого запаха; затем вынырнул из пещеры и шел на четвереньках до тех пор, пока не смог выпрямиться во весь рост.

Вскоре он оказался у закрытой галереи, которая исчезала далеко в темноте, и с трудом поборол искушение срезать путь. Он строго придерживался маршрута, который нашел еще во время прошлого спуска: он прекрасно знал, что заблудиться в этих пещерах легче всего — потом останется лишь ждать, когда в лампе закончится масло. По узкой шахте Берн прополз в низенькую пещерку. Краем глаза он заметил мелькнувший впереди огонек. Тонкие сталагмиты ломались под ногами и громыхали по камню, и свет исчез прежде, чем Берн добрался до него.

Берн тряхнул головой. Этим идиотам охранникам он ясно приказал: «Никакого света». Они были вдвоем, а свет мог отпугнуть Кейна.

Он был на месте — в широком чашевидном углублении с колодцем на одном краю. Огляделся. Охранников не было видно, и Берн удовлетворенно кивнул сам себе — они не показывались, дожидаясь, чтобы он назвался.

— Ладно, ребята, это я. Выходите. Планы поменялись. Он остановился, прислушиваясь к угасающему эху и звону редких капель воды, тысячелетиями сочившейся сквозь известняк.

Берн ругнулся и вдруг вспомнил о зачарованном клинке, который дал ему Ма'элКот. Он все еще лежал в набедренных ножнах. Берн достал меч; его зеленое свечение было едва различимо в свете лампы. Повертев им во всех направлениях, граф заметил, что клинок засветился ярче всего один раз, когда был направлен по диагонали вверх.

— Ублюдок, — пробормотал Берн. — Ублюдок. Он тут уже побывал.

Охранники должны были оставить какой-нибудь знак, указывавший, куда они направились, — сейчас идти по клинку было бы бессмысленно. Обойдя впадину, он приблизился к устью колодца — вертикальной шахты, в которой лежала сеть — и учуял доносившийся оттуда запах дерьма и крови.

Берн стоял на краю колодца с закрытыми глазами. Даже не глядя вниз, он знал, что увидит там: тела четырех своих Котов.

Но если они мертвы, чью же лампу он видел?

Берн резко прыгнул, стараясь оказаться подальше от края колодца, однако опоздал.

Никакого предупреждения не было: ни звука шагов, ни поднятого движением ветерка — ничего, кроме невидимых рук, которые бесшумно толкнули его, и незримых пут, связавших его ноги. Еще не успев понять, что происходит, Берн обнаружил, что падает в колодец вниз головой, ударяясь о стены, и наконец врезался в уже остывшие тела своих людей.

Наверху вспыхнул свет и появилось пять голов — пятеро смотрели вниз, прямо на него.

Берн медленно выпутался из пугающего переплетения конечностей трупов и нарочито шумно счистил с одежды грязь и кровь, при этом стараясь найти устойчивую позу.

— Я — Аббал Паслава, — сказал один из пятерых наверху. — Меня называют Заклинателем. Думаю, тебе будет интересно узнать, кто тебя убил, Берн.

Граф задрал голову, чтобы посмотреть на говорившего, и одобрительно кивнул.

— Неплохая ловушка, Заклинатель Аббал Паслава. Неплохо сработано. А теперь, я думаю, эти люди рядом с тобой расстреляют меня из арбалетов или засыплют камнями, — уверенно хмыкнул он. — Кейнова идея, да?

— Да, это он придумал, — зловеще улыбнулся Паслава. — Он рассказал нам о твоих магических способностях и решил, что лучше всего убить тебя, затащив сюда, в пещеры, где твоя магия не действует. У тебя не будет ни силы, ни неуязвимости, ни, что самое главное, Косалла. Из сети, которую столь предусмотрительно сберегли для нас твои люди, я достал грифонов камень, и теперь у меня более чем достаточно сил, чтобы убить тебя.

— Неплохая ловушка, — подтвердил Берн. — Кейн умнее, чем я думал. Но есть еще кое-что, чего он не знает.

— М-м… — задумчиво протянул Паслава. — Кейн сказал, что ты попытаешься выторговать себе жизнь. У тебя есть какая-нибудь информация, которая окажется важнее для нас, чем твоя смерть?

— Информация? — громко рассмеялся Берн. — Будет тебе информация. — И потянулся через плечо за Косаллом.

Как только меч покинул ножны, а его эфес оказался в руке Берна, клинок тонко зазвенел.

Паслава выпучил глаза.

Берн ухмыльнулся и взмахнул звенящим мечом.

— Думаешь, грифонов камень есть только у тебя?

— Стреляйте! Стреляйте же! — закричал Паслава, однако не успели Рыцари Канта поднять самострелы, как Берн согнул колени и одним прыжком вылетел из колодца, словно арбалетная стрела. Рыцари отшатнулись. Берн упал сверху на одного из них и небрежным ударом Косалла разрубил его череп пополам.

Берн снова взвился в воздух и красиво встал на ноги. Мертвый рыцарь медленно осел к его коленям, а затем упал в колодец позади него.

Берн повернулся и направил меч на Паславу; остальные рыцари тем временем отступили и потянулись к мечам.

— Ну, давайте быстрее, — весело сказал граф. — Или деритесь, или бегите — все равно вам конец. У меня нет времени.

Берн не считал себя интеллектуалом или даже просто умным человеком, он предпочитал оставлять размышления тем, кто умел этим заниматься, — например, Ма'элКоту или Тоа-Сителлу. Тем не менее в мозгу у него забрезжил какой-то вопрос — и он по очереди убил двух перепуганных рыцарей Канта. После этого равнодушно прикончил третьего. И тут вопрос приобрел четкие очертания. Была во всем этом какая-то загадка, и Берн заподозрил, что ответ на нее является жизненно важным, хотя он и не понимал почему.

Он прыгнул на бежавшего Паславу и отсек ему ногу точно по центру колена. Маг упал наземь — из раны фонтаном била кровь — и заскреб обрубком по камню, однако Берн не сразу прикончил его.

Он схватил мага за бедро и усиливал хватку до тех пор, пока поток артериальной крови в перерезанной ноге не превратился в тоненькую струйку. Затем поднял Паславу в воздух головой вниз, чтобы тот не умер от потери крови.

Держа мага на вытянутой руке, палач посмотрел ему в глаза и нахмурился.

— Прежде чем умирать, скажи, — неторопливо произнес Берн с растущим осознанием того, что все идет не так, — скажи, откуда Кейн знал, что я вернусь за сетью?

10

Задолго до полудня Стадион Победы был забит до отказа. Массы потных людей и нелюдей плотно сидели на каменных скамейках и на корточках в проходах. Некоторые толкались вокруг человека с кувшином. Многие дрались у дверей писсуаров.

Имперский надзиратель за Стадионом, потея и ломая руки, приказал констеблям закрыть ворота. После этого он преклонил колени перед небольшим изображением Ма'элКота, стоявшим в углу его кабинета, и стал молиться, чтобы обошлось без мятежа.

Когда констебли заперли ворота, оставшиеся снаружи толпы откатились от них, словно черви, дотронувшиеся до горячего камня; шум прошел по всему Пути Игроков и по примыкающему к нему Длинному пути — люди начали разворачиваться и проталкиваться назад сквозь толпу.

Усиленная бригада кавалерии принялась разгонять простолюдинов с Дворянского пути и Королевского моста — вскоре здесь должен был проехать сам Ма'элКот.

11

В вознесшейся над городом башне лежала Пэллес Рил. Ее вовсе не обеспокоило то, что Рыцари двора надели на нее полотняную рубаху и прикрепили ее оковы к дубовой раме вместо алтаря. Не больше внимания она обратила на мольбу Ламорака о прощении. Их обоих одинаково связали под пристальным взором Ма'элКота. Потом к Пэллес и окружавшей ее деревянной раме приладили серебряную сеть. Это ее заинтересовало, так как кружево потока Силы исчезло из ее сознания. Теперь, глядя на Ма'элКота, она видела только человека огромных размеров и невероятной красоты, но не ощущала вращавшегося вокруг него вихря Силы, который видела у алтаря в течение двух дней,

Будучи отрезанной от Силы, она выпала из состояния мыслезрения и слабо застонала от терзавшей ее боли.

Рыцари двора подняли рамы, к которым, словно к носилкам, были привязаны Пэллес с Ламораком, и понесли их вниз, по бесконечным лестницам, на дворцовую площадь. Там уже ждала огромная процессия — несколько сот рыцарей, музыкантов, акробатов, красивых девушек с гирляндами свежих цветов и сильных молодых людей с корзинами сладостей и конфет; их полагалось швырять в толпу. Центром процессии была огромная открытая платформа. Цветочные гирлянды почти полностью скрывали ее основание, к которому прикрепили две свободно стоящие металлические подставки. Рамы с Пэллес и Ламораком были ловко закреплены на этих подставках и повисли на них.

Впервые за эти дни Пэллес приняла вертикальное положение и в результате едва не потеряла сознание; ее взгляд затуманился, все вокруг поплыло в волнах солнечного света. Она увидела, как Ма'элКот легко прыгнул с земли в центр платформы. Участники парада, рыцари, все присутствовавшие во дворе разразились аплодисментами и приветственными возгласами. Император ответил на это низким поклоном и улыбкой, и рукоплескания усилились.

Даже без мыслезрения Пэллес видела, как он поглощает любовь подданных, как она поднимает его над простыми смертными. Его сомнения и мрачная решительность исчезли без следа; в присутствии своих детей Ма'элКот сиял словно солнце силой и невероятной красотой.

Пэллес посмотрела на Ламорака, на его обмякшее тело, распятое так же, как ее собственное, на его глаза, сомкнутые от страданий. Перевела взгляд на свою полотняную рубаху; на ней уже начали проступать алые пятна сочившейся сквозь бинты крови. Потом взглянула на Ма'элКота, жестом приказавшего открыть ворота. Пэллес попыталась призвать мыслезрение, вернуть ясность духа, поддерживавшую ее в Железной комнате, однако боль в запястьях и щиколотках, мучительные вдохи, шум вокруг мешали ей достигнуть желаемого.

Она была одна и не слышала даже намека на поддерживавшую ее Песнь.

Ворота распахнулись, и лицо Ма'элКота словно озарилось внутренним светом. Толпы приветствовали его появление радостным ревом.

12

Сидевший на самом верху Стадиона король Канта посмотрел вниз. В толпу замешалось не меньше тысячи его подданных — и каждый из них, мужчина, женщина или юнец, был вооружен. Они нападут на Серых Котов внезапно. А пока он сидел, сжав ладони меж дрожащих коленей. Фейсы рассыпались по Старому Городу, занимая стратегические позиции, чтобы прикрыть отступление, буде таковое случится. Но король знал наверняка — это не понадобится.

Отступления не будет.

К ночи город перейдет в его руки, готовенький для Тоа-Сителла, — в обмен на… скажем так, некоторые условия…

Дрожь в коленях и пустота в желудке не имели ничего общего со страхом; это было всего лишь предвкушение результата. Только одна вещь волновала короля, и он поминутно смотрел наверх, на полуденное солнце.

«Куда, черт побери, делся Паслава? Он должен быть здесь уже полчаса назад. Если он не придет и не проконтролирует толпу, многие будут ранены».

Он услышал доносившийся из-за стен Стадиона рев, похожий на грохот надвигающегося урагана.

13

Тоа-Сителл встретил парад на южном конце Королевского моста. Небольшой отряд Королевских Глаз пробивал ему дорогу сквозь толпу, а император на мгновение перестал улыбаться своим радостным детям и взмахом руки приказал своему министру взойти на платформу. Тоа-Сителл забрался на нее и встал рядом с Ма'элКотом. С трудом перекрывая шум толпы, он прокричал, что Кейна так и не нашли. Каждого входившего на Стадион обыскивали, и, если у кого-то обнаруживали хоть небольшое сходство с убийцей, его немедленно арестовывали. Тоа-Сителл лично осмотрел задержанных, однако Кейна среди них не было. Он не входил на Стадион и не мог попасть туда сейчас, поскольку ворота уже были заперты.

Ма'элКот нагнулся и посмотрел на герцога. Внезапно вокруг наступила тишина, хотя Тоа-Сителл заметил, что запрудившая улицы толпа кричит едва ли не громче прежнего.

Император улыбнулся и мягко произнес:

— Ты ошибаешься. Ты хочешь сказать, что Кейн не входил на Стадион со времени начала поисков. Поверь мне: он будет там.

14

— Ладно, ладно, ЛАДНО! — проворчал Артуро Коллберг, продолжая нервно грызть ногти. Сердце билось вдвое быстрее, в ушах шумела кровь. Лицо распухло, голову сдавило, а в глазах мерцали алые огоньки цвета переключателя аварийного переноса. Дважды обернувшись на безразличные маски полицейских, он снова посмотрел вперед и проверил телеметрию Кейна, выведя ее на экран.

— Ладно, — повторил администратор. — Он проснулся. Движется. Начинайте трансляцию.

15

Даже мелкие региональные каналы, не поддерживавшие английский язык, транслировали репортажи Джеда Клирлейка; их бедные рекламные кампании не давали достаточно средств, чтобы подключиться к прямой трансляции, однако делали все что могли. Они прерывали свои обычные программы, как только появлялась возможность передать новости.

Рассказ Клирлейка мог послужить образцом ясности; прочим дикторам оставалось только бессильно завидовать его таланту сочетать эмоциональность со спокойствием, его умению намекнуть на собственную причастность к событиям.

— После этого сообщения мы вернемся к Кейну в прямой трансляции!

Сообщение принадлежало Студии. В нем говорилось, что Студия в целях рекламы дарит зрителям шестидесятисекундную прямую трансляцию с места событий. Девиз «Приключения Анлимитед: Когда вам хочется стать другим человеком» медленно таял на экранах всего мира. После него началась трансляция.

И мир вздрогнул.

Пешее движение на Таймс-сквер застопорилось — стоявшие плечом к плечу пешеходы смотрели на огромные телеэкраны. То же самое происходило в Токио, Лондоне, Йоханнесбурге, Кабуле, Нью-Дели… Те, у кого были личные карманные экраны, останавливались посреди дороги и доставали их, остальные бежали по домам, в бары, к магазинам, где могли хотя бы увидеть картинку. Торговля и операции на фондовой бирже застопорились; воздушное движение продолжалось только в служебных зонах, где им управляли компьютеры.

Почти каждый человек на Земле, затаив дыхание, слушал мысленный монолог Кейна.

16

— Похоже, большую часть жизни мне приходится выбираться из чужого дерьма.

Надо мной тускло светится кольцо унитаза. Я лезу вверх, хватаюсь за него руками и быстро высовываю голову, чтобы оглядеться. Сортир пуст, как я и ожидал; обыскивавшие его Королевские Глаза оказались чересчур привередливыми, не стали спускаться в шахту и вообще провели здесь минимум времени.

Я поднимаю сиденье и вылезаю из унитаза. Мне стоит больших усилий не застонать — каждая моя рана немедленно напоминает о себе, болит все, начиная от глаз и кончая костью онемевшего правого колена.

Клянусь мечом Тишалла, я инвалид. Не помог даже сон на окаменелом дерьме на дне шахты.

Впрочем, могло быть и хуже: если бы Ма'элКот не отменил гладиаторские бои, кто-нибудь мог бы воспользоваться этим сортиром, пока я был внизу.

В вентиляционные щели между стеной и крышей виден дневной свет, а все более громкие крики толпы говорят мне, что Ма'элКот в любой момент может войти в ворота.

Вентиляционные щели опоясывают всю стену арены. Гладиаторская уборная находится совсем рядом с выходом на арену, дабы идущих на смерть не беспокоили переполненные мочевые пузыри и сжавшиеся в спазмах сфинктеры. Я осторожно иду сквозь арку без дверей, подпрыгиваю и подтягиваюсь, чтобы выглянуть наружу. О шуме можно не беспокоиться — двадцать тысяч приверженцев Ма'элКота орут так, что я могу взорвать здесь бомбу и никто ничего не заметит.

Арена здесь толщиной около трех футов. Я просовываю голову в одну из щелей, чтобы осмотреться. Внезапно меня одолевает приступ клаустрофобии — я чувствую тяжесть камня у себя над головой и упираюсь в камень локтями. Я невидим в черной тени, отбрасываемой полуденным солнцем.

Я смотрю сквозь вентиляционную щель на золотой песок в солнечных лучах. Над ареной пестреют праздничные одежды зрителей, тесно разместившихся на сиденьях. Они напоминают яркую мозаику — она трепещет и волнуется, будто сшитый из лоскутков флаг.

Какое-то мгновение я разглядываю толпу. Одни нервничают, другие злятся, третьи кажутся откровенно счастливыми.

Через час многие будут мертвы.

В поле зрения попадают несколько Серых Котов в гражданской одежде и около десятка преображенных кантийцев. Я не боюсь за них: они здесь для того, чтобы сражаться.

Интересно, было ли у кого-нибудь из зрителей предчувствие, что сегодня не стоит сюда соваться? Кто из них не удивится, когда вспыхнет заварушка? Кто почувствует дрожь от узнавания? А скольких в предсмертную минуту посетит жестокая мысль: «Я же знал, что надо было остаться дома»?

В скольких домах сегодня будут оплакивать погибших?

Но если я могу купить жизнь Пэллес ценой смерти каждого мужчины, женщины и ребенка на этом Стадионе, я сделаю это. Даже будь их здесь вдвое больше. Я купил бы ее не торгуясь — а сегодня мне предстоит чертовски трудная сделка.

Что-то я становлюсь экономным — старею, что ли?

Новый взрыв оглушительных криков потрясает Стадион, прерывая мои размышления.

Это приехал Ма'элКот.

С ним идет целая процессия, сотни людей в праздничных нарядах; они танцуют на арене, разбрасывают в толпу сладости и монеты, побуждают народ петь вместе с ними гимн Ма'элКоту — «Царь царей». Среди них есть несколько красивых девушек, но в основном процессия все-таки состоит из немолодых мужчин. На раскрашенных по случаю праздника лицах видны морщины, а за улыбками вырисовывается холодное выражение старых солдат, опытных убийц.

Итак, он готов.

Хорошо же!

Толпа не хочет петь. Голоса, которые присоединяются к песне, тонут в усиливающемся реве.

А затем в моем поле зрения появляется украшенная розами платформа.

Она движется без каких-либо явных рычагов — видимо, за счет сил Ма'элКота. Вон он, в центре — он словно легендарный герой, или мифологический бог, или фигура на носу корабля-платформы, въезжающей на песок. Его руки упираются в бока, голова откинута. Для тех, кто видит Анхану впервые, сообщаю: изящно одетый человек рядом с ним, в кружевном камзоле и заправленных в сапоги панталонах, — это герцог Тоа-Сителл, Ответственный за общественный порядок, читай: глава секретной полиции. Он очень умен и очень опасен. Его лицо ничего не выражает; он равнодушно разглядывает зрителей.

Вероятно, ищет меня.

Его здесь быть не должно; я надеялся, что он не окажется таким глупцом. Если его сегодня убьют, король и королевство Канта окажутся по уши в дерьме.

Ну ладно, беспокоиться о короле уже поздновато. У меня есть свои дела. Вон они.

Как ни стараюсь я не замечать двух Х-образных рам по сторонам украшенной цветами платформы, не могу отвести от них глаз. С одной свисает Ламорак. Он уронил голову и кажется мертвым — а жаль.

Не хотелось бы мне, чтоб он пропустил такое зрелище.

С другой рамы, опутанной серебряной сетью, свисает моя жена.

У меня холодеет в животе, словно я проглотил кусок льда, холод лезет мне в грудь, леденит ноги, руки, голову. Я вижу себя как бы со стороны, слышу свои мысли. Я не чувствую биения собственного сердца — только шипение под ребрами, да еще в ушах потрескивает, словно в ненастроенном радио.

Пэллес поднимает голову. Она кажется взволнованной; она далеко от того таинственного места, где ей было так хорошо. Она облачена в белую рубаху, сквозь которую проступает кровавая полоса от ребер до пальцев левой ноги. Кровь капает с пятки прямо в цветы под ногами Пэллес.

Рама, на которой она висит, может представлять проблему. Почему-то я не ожидал увидеть ее распятой…

Может быть, я просто не продумал все так хорошо, как следовало бы.

Берна не видно; это означает, что его тело уже остывает в холодце на дне пещеры. Жаль, что я не смог быть там и увидеть, как свет уходит из его глаз — но зато теперь я могу сказать, что пережил его.

Ма'элКот поднимает огромную руку — и тишина падает на Стадион подобно взрыву, словно бог спустился с небес и покрутил переключатель громкости.

Ма'элКот начинает речь, обращенную к его детям.

Похоже, теперь мой выход.

Я ползу вперед головой по вентиляционной щели. Руками хватаюсь за нижний ее край, подтягиваюсь, переворачиваюсь и приземляюсь на ноги.

Теперь — ни колебания, ни секунды на вдох. Ни в каких размышлениях больше нет пользы; выбор сделан.

Я засовываю большие пальцы за пояс и неторопливо выхожу на арену.

Вот он я.

Я здесь. На песке. На арене.

Двадцать тысяч пар глаз с любопытством смотрят на меня. «Что это за идиот в черном? Что он там делает?»

И еще сотни тысяч — все вы, кто сейчас со мной, внутри моего черепа, полагаете, будто вам известно наперед, что я собираюсь сделать. Как знать, может, я удивлю вас еще разок-другой.

Несколько переодетых солдат видят меня и замирают, дотрагиваясь руками к складкам одежды, в которых спрятано оружие.

Я иду вперед, дружески улыбаясь им.

Золотистый песок арены похрустывает под моими сапогами. Солнце припекает; я вижу его алое сияние на верхней границе поля зрения.

Все мои сомнения и вопросы разлетаются, как голуби из шляпы фокусника. Знакомая песня адреналина в жилах баюкает, словно колыбельная. Стук крови в ушах глушит все остальные звуки, кроме хруста песка под ногами.

Теперь меня замечает Тоа-Сителл; его светлые глаза распахиваются, рот начинает двигаться.

Он трогает Ма'элКота за руку, и голова императора поворачивается ко мне замедленно и угрожающе, как башня танка.

Я подхожу все ближе. Моя грудь готова разорваться от какого-то необъяснимого чувства. Только в последний момент я понимаю, что это такое.

Похоже, это счастье.

Сейчас я счастливее, чем когда-либо.

Я смотрю на Пэллес и вижу ее расширенные от ужаса глаза.

В знак приветствия я чуть прикрываю свои и беззвучно говорю единственную фразу, которую могу сказать ей:

— Я тебя люблю.

Она пытается вымолвить что-то в ответ, что-то, относящееся к императору. Я не могу прочесть слова, произносимые ее распухшими губами, а больше у меня нет времени.

Пора убивать.

17

Командир северо-западного гарнизона прилег отдохнуть, предвкушая вполне заслуженный сон после тридцати часов на ногах. Он вытянул измученное тело на фантастически удобном тюфяке в задней комнате и прикрыл глаза, как вдруг все здание затряслось и задрожало, словно под ударом гигантского кулака.

За дверью послышались панические вопли. Командир вскочил на ноги и схватился за крюк, на котором висела его перевязь. Он машинально нащупал рукоять меча, но прежде чем успел вытянуть его из ножен, дверь вокруг засова затрещала и разлетелась на мелкие щепки.

Стоявший в дверях человек был покрыт свежей кровью и целыми ее сгустками, словно только что ползал по полу скотобойни. На красном лице яростно горели глаза. Хрипло вдохнув, он прорычал:

— Собери своих людей… всех. И еще мне нужна… лошадь. Твоя лучшая лошадь, понял, ублюдок? Быстро!

Усталый мозг не сразу, но все же узнал незнакомца. Командир замер.

— Я… ах, граф Берн!.. Граф… милорд граф, вы ранены! Зубы Берна были так же красны, как его окровавленные губы.

— Это не моя кровь… кретин… мешок дерьма… Давай сюда лошадь. И объяви тревогу. Я хочу, чтобы вся эта чертова армия, каждый чертов солдат были на Стадионе сию же секунду!

— Я… милорд граф, я не понимаю…

— А тебе и не надо понимать. Просто выполняй приказ. Он еще будет говорить — так я и знал, что этот сукин сын захочет поболтать!

Берн шагнул в комнату и сжал плечо командира с нечеловеческой силой — тот вздрогнул, чувствуя, как затрещал сустав.

— Все твои люди и люди из других гарнизонов — собери их на Стадионе и арестуй всех. Если кто-нибудь станет сопротивляться, убей его!

— Но… но что происходит?

Берн придвинулся ближе, его глаза затуманились. Командир едва не задохнулся от тяжелого мясного запаха его дыхания.

— Это проклятый Кейн все подстроил! Без малейшего усилия он поднял командующего в воздух и зарычал ему в лицо:

— Ну что, дашь лошадь и людей или оторвать тебе руку?

18

Сверху он казался едва заметной черной фигуркой, резко контрастировавшей с золотистым песком и яркими костюмами людей из процессии, однако король безошибочно узнал Кейна. Легкое щегольство в манерах, блеск зубов на смуглом лице, походка, заставившая зрителей замолкнуть… Да, это был он.

«Паслава опоздал», — подумал король, и сердце его забилось быстрее.

Пальцами с побелевшими костяшками он вцепился в свои колени. Без Паславы бойня будет гораздо страшнее, но пути назад уже нет, победа чересчур близка.

Король поймал взгляд Деофада, полный едва сдерживаемого нетерпения. Седой вояка сидел двадцатью рядами ниже.

«Готов?» — одними губами спросил король.

Деофад чуть заметно кивнул.

Король поднял палец и задержал дыхание.

Теперь все зависело от Кейна.

19

Неторопливый взмах императорской руки — и свита пропускает меня. Мне не нужно оглядываться, я и так знаю, что они смыкаются у меня за спиной. Впрочем, это не важно. Главное — как далеко я успею добраться, прежде чем все вокруг взлетит на воздух.

С неторопливостью, с которой мой отец снимал ремень, чтобы всыпать мне, я развязываю обмотанную вокруг пояса серебряную сеть и обматываю ее вокруг кулака.

— Какие новости, Кейн? — рокочет Ма'элКот с плохо разыгранным удивлением.

У этого сукина сына уйма талантов, но притворяться он не умеет.

Тоа-Сителл смотрит на меня без выражения, только одна рука теребит рукав рубахи.

Пэллес что-то хрипит — она не может говорить из-за раненого легкого.

Я протягиваю руку к гирляндам цветов, укрывающим платформу, берусь за ее деревянную основу и влезаю наверх.

Теперь толпа молчит уже не под магией Ма'элКота — все встают и смотрят на меня. Это явно не запланировано как часть шоу.

А так ли уж они не правы…

— Я могу видеть глазами этой иллюзии, — продолжает Ма'элКот, — и говорить ее голосом. Зачем ты пришел, Кейн? Я выпрямляюсь на платформе и разматываю сеть.

По всему Стадиону прокатываются взволнованные голоса, заглушаемые звуками медных труб. Тоа-Сителл поворачивает ко мне плечо, все еще не снимая руку с рукава. Пэллес снова хрипит, и на этот раз я понимаю ее:

— …это ловушка…

Ее глаза в темных кругах полны отчаяния.

— Я знаю, — отвечаю я ей с улыбкой.

Император возвышается надо мною горой мяса; я чую запах масла, которым пропитаны его волосы и борода, слышу шуршание его килта, когда он подходит ближе.

— Я спрашиваю еще раз: зачем ты пришел? Если б он нагнулся на дюйм ниже, если б я встал на цыпочки, я мог бы поцеловать его в губы. Холод из сердца растекается по рукам и ногам; за последние несколько секунд я так часто переходил от ликования к страху и наоборот, что эмоции стали чем-то посторонним. Теперь я чувствую только холодную пустоту. Я смотрю в бездонные глаза.

— Я здесь, чтобы спасти мою жену.

— Твою жену? — На его лице появляется легкое удивление. — Ты не говорил мне, что вы женаты.

— Я тебе много чего не говорил.

Теперь, когда я здесь, когда я решился, я не могу заставить себя начать. Я навел ружье, но не могу спустить курок. Пока я оттягиваю этот миг, мы с Пэллес, словно шредингеровские коты, балансируем между жизнью и смертью. Первое же мое движение войдет в историю.

— Да, — свысока роняет Ма'элКот, — например, что ты актир.

Невидимая рука сжимает мне горло. Даже если б я был достаточно хладнокровен, чтобы спокойно подтвердить это, — а хладнокровия мне явно не хватит, — я все равно не мог бы признаться из-за наложенного на меня запрета. Я изображаю короткую улыбку, которая может выглядеть уверенной.

— Чего же ты ждешь? — спрашивает Ма'элКот. — Вот моя иллюзия. У тебя в руке сеть… Колеблешься? Теперь, когда у тебя есть возможность ударить бога?

Я приказываю своему сжавшемуся горлу произнести:

— Ты знаешь, что такое «мертвый шпик», Ма'элКот?

— «Мертвый шпик»?

— Да. У меня дома один писатель назвал так человека, которому ты скармливаешь заведомо ложную информацию, зная, что он попадет в плен к врагу. Когда его расколют и он заговорит, она откроет противнику то, что тебе нужно. Он думает, что это правда. Понимаешь?

Ма'элКот кривит губы, глаза у него загораются.

— Ламорак… — негромко констатирует он. Он не испуган таким поворотом дела, а скорее заинтересован. Его увлеченность возрастает, пока он предается размышлениям вслух.

— Да, конечно. Именно поэтому ты не стал использовать сеть… Ты знаешь, что я присутствую здесь, что это не иллюзия. Ты сам спланировал это. Как еще ты смог бы вытащить нас обоих из дворца, защищенного моей волей от магии актиров?

Ламорак хрипит на кресте.

— Ты все знал! Ты сделал это со мной!.. Я киваю ему.

— Да, я на тебя рассчитывал. Черт, Ламорак, недавно я убил человека за меньшее зло. А ведь он был гораздо лучше тебя. Неужели ты думаешь, что я мог оставить тебя в живых? Теперь мне остается только снять Пэллес с креста. Тоа-Сителл крадется поближе ко мне, все еще держа руку на рукаве. Там он явно прячет оружие; впрочем, он уже засветился.

— Но что же теперь? — спрашивает Ма'элКот. — Ты в моей власти. Как ты надеешься убежать?

Он говорит что-то еще, но я уже не слежу за его словами. Я смотрю вверх, в единственные глаза, которые сейчас важны для меня.

Даже самому искушенному мыслителю на свете нужно время, чтобы сменить точку зрения. Когда я вышел на арену, Пэллес могла думать только об угрожающей мне опасности — именно этот ужас я увидел в ее глазах. Она поставила крест на себе, а когда я влез на платформу — то и на мне; про себя она уже считала, что мы мертвы.

Но она слишком умна, и в ней слишком много жизни. Я болтаю с Ма'элКотом только для того, чтобы дать ей время приспособиться к новой ситуации. Теперь я вытаскиваю из кармана грифонов камень и держу его так, чтоб его видела она, но не Ма'элКот и Тоа-Сителл. Подняв глаза, я взглядом спрашиваю ее: «Ты готова?» — и вижу яростный, сильный и все же спокойный ответ: «По твоей команде».

Ма'элКот все еще что-то говорит — сейчас он похож на любителя детективов, решающего очередную задачу. Когда я поворачиваюсь к нему, он спрашивает:

— …но зачем ты принес эту сеть, если знал, что она не поможет?

— Ах, сеть? — холодно усмехаюсь я. — Она не бесполезна. Это, видишь ли, сигнал кантийцам начать атаку.

— Что?

Пока он осознает сказанное, я набрасываю сеть ему на голову. Он бьется, пытаясь высвободиться, однако она все же обвертывается вокруг него. Тоа-Сителл делает фехтовальный выпад в мою сторону — в его руке тускло мерцает сталь. Я уворачиваюсь от клинка и бью герцога в колено; оно ломается с сухим стуком, и Тоа-Сителл падает, рыча от неожиданной боли. Свита у платформы достает клинки и готовится к бою, а я отпрыгиваю — и тут мне на плечо ложится покрытая сетью рука Ма'элКота.

Я улыбаюсь.

— Кажется, я предупреждал тебя, чтобы ты не тянул ко мне ручонки…

Он больше не думает о том, что делает, не замечает, что сеть лишила его магических возможностей,

Моя улыбка превращается в дикую ухмылку — я заношу ногу и бью Ма'элКота в пах.

От моего удара глаза его становятся похожими на мячи в лунках, челюсть отвисает, вдыхание с шумом выходит из груди — один его вид вызывает у меня гомерический хохот.

Пока он стоит согнутый, хватаясь за ушибленное место, замерев между мигом удара и осознанием того, какую он может причинить мне боль, я разворачиваюсь и прыгаю к кресту Пэллес. Я цепляюсь за прикрывающую ее серебряную сеть, подтягиваюсь — и на одно бесконечное мгновение мы оказываемся лицом к лицу.

В моих глазах вопрос, и она отвечает:

— Да.

Я целую ее, всего раз. Наши губы жадно впиваются друг в друга через сеть. Я прожил всю свою жизнь ради этого мгновения, и оно того стоит.

Сквозь ячейки сети я кладу ей в руку грифонов камень. Ее пальцы смыкаются, и я тихо спрашиваю:

— Что тебе нужно?

Ее глаза наполняются слезами.

— Время.

— Будет.

Я прыгаю обратно на платформу и слышу свист арбалетных стрел. Мне внезапно становится не по себе от мысли, что Пэллес убита, но одного взгляда вверх достаточно, чтобы понять — сеть уже далеко от нее и растянута на огромной сфере полуматериального стекла, в центре которого висит Пэллес. Она подняла Щит, и стрелы отскакивают от его поверхности. Но даже с Грифоновым камнем Пэллес не может вершить два заклинания одновременно.

Мне нужно дать ей передышку.

Рядом со мной корежится, рыча, Ма'элКот. Его лицо синеет, он хватается за сеть на голове. Я заношу ногу для пинка, однако передумываю и опускаю ее.

Кое-какие дела надо делать руками.

Наношу удар правой.

Грудь распирает от бешеной радости, когда костяшки пальцев размазывают его великолепный нос по прекрасным скулам, а его глаза наполняются болью. Я зверею и готов убить его, пока у меня есть возможность, однако в мое левое бедро впивается какая-то льдинка.

Это тот проклятый маленький нож Тоа-Сителла. Герцог оказался куда крепче, чем выглядит, и подполз ко мне, волоча за собой сломанную ногу. Он смотрит на меня с торжеством: он сделал то, что должен был сделать, и теперь готов умереть.

Это бессмысленно — рана поверхностная, больше похожа на царапину. Я вытаскиваю стилет из ноги, словно занозу, и отбрасываю его прочь. Потом бью Тоа-Сителла по голове, достаточно сильно, чтобы он отключился, но не умер. Он безвольно падает на бок, еще не потеряв сознания — да, он действительно крепок, — и я довожу дело до конца, падая на колено и отвешивая ему удар ребром ладони в основание черепа.

Стрелы все еще свистят вокруг, но довольно далеко от меня — стрельба идет с сидений над ареной, и арбалетчики боятся попасть в Ма'элКота. Он хватается за сеть — надо его прикончить, и поскорее. В любую секунду эта фальшивая свита может навалиться на меня.

Я слышу трубы — уже близко. Ворота ведущего наружу туннеля открываются…

Черт!

Кавалеристы в легкой броне врываются в ворота и рассыпаются по арене. Солнечные лучи дробятся на стальных наконечниках их копий — таких нет только у пятерых, едущих вокруг невооруженного человека, обагренного кровью. Он машет огромным мечом легко, словно милицейской палочкой.

Наши глаза встречаются, и Берн показывает окровавленные зубы.

По моему левому бедру разливается жидкий огонь, и теперь я понимаю удовлетворенный взгляд Тоа-Сителла.

Этот ублюдок отравил меня.

С треском, с каким отрывают от кости мясо, Ма'элКот рвет сеть и отбрасывает ее в сторону. Он встает на ноги единым движением, похожим на приливную волну. Я прыгаю, готовясь к боковому удару в подбородок, однако фиолетовая кровь уже высыхает на его лице. Магия вернулась к нему, и теперь он движется чересчур быстро для меня; его огромная рука бьет как змея и хватает меня за щиколотку, прежде чем я успеваю нанести удар. Ма'элКот бьет меня о платформу так сильно, что летят щепки.

Из глаз сыплются звезды; я едва могу вздохнуть, Ма'элКот держит меня за щиколотку, и у своего лица я вижу его колени.

— Теперь ты поймешь, что значит шутить с моим гневом, — мурлычет он.

Все явно идет не так, как я ожидал.

Однако тут раздаются крики, словно началось светопреставление, и платформа накреняется как живая. Ма'элКот вихляется.

Он разжимает руку, и я падаю. В одно мгновение воздух наполняется металлическим щелканьем и клацаньем; пряжка ремня Ма'элКота расстегивается, а оковы, которые удерживают висящего надо мной Ламорака, раскрываются, и он падает на меня. По всему Стадиону с расстегнутых перевязей падает оружие, а запертые двери и ворота широко распахиваются.

Платформа снова качается, и на этот раз я понимаю, что движется не она — движется весь этот проклятый Стадион. Лошади шатаются, а люди падают, и воздух заполняется воплями, тонущими в рокоте землетрясения.

Пэллес парит над нами, держась в воздухе в пяти футах над крестом, на котором прежде была распята. Она протягивает руки, и ее полотняная рубаха исчезает в белой вспышке огня. Вот она разгорается сильнее — невозможно смотреть на нее; вот она горит ярким белым светом, который охватывает последние остатки сети, сдерживавшей Силу Пэллес. Рев землетрясения становится громче, бьет в уши, ритмично усиливается…

…и становится Голосом — он звучит так, будто с нами говорит весь мир:

— Только тронь моего супруга, человечек, и я покажу тебе, что значит рассердить бога!

20

Все техники повскакивали на ноги, не отрывая глаз от экрана.

Артуро Коллберг стоял позади них не дыша.

— Господи боже мой, господи! Это же Пэллес! Землетрясение, голос… Боже мой, если б я знал, что она владеет такой силой, я бы никогда…

Администратор почувствовал, что кто-то стоит у него за плечом. Он оборвал фразу, вздрогнул и ощутил холодок, льющийся от позвоночника по всей спине.

Чей-то голос произнес:

— Чего бы вы никогда не сделали?

Коллберг покосился на зеркальную маску полицейского и увидел там собственное искаженное лицо с выпученными красными глазами в черных кругах. Он лизнул губы и ощутил на них соленый пот. Кровь понеслась по жилам со скоростью света и бросилась в голову, едва не разорвав ее.

— Я… ну, я никогда не послал бы ее на такое, ну, мелкое задание. Я выбил бы для нее что-нибудь более глобальное, ну, вроде этого…

Удовлетворило ли сказанное полицейского? Это было похоже на ночной кошмар, от которого Коллберг никак не мог очнуться. Он вытер вспотевшие ладони о штанины и взмолился про себя, чтобы Карсон добилась приостановления иска, прежде чем действительно произойдет что-нибудь опасное.

«Чтоб она сдохла, эта Дойл, — обратился Коллберг к богу, в которого никогда не верил. — И она, и ее адвокаты, и ее проклятые головорезы полицейские, и Марк Вило, и вся эта чертова Студия, и — самое главное — чтоб сдох Кейн».

Бегающие глаза Коллберга остановились на переключателе аварийного переноса.

«Особенно Кейн».

21

Все пошло наперекосяк.

Король Канта не покинул свой наблюдательный пост в верхних рядах. Он скомандовал атаку, как только Кейн бросил сеть. Верный старый Деофад ринулся на арену, подняв зачарованный меч Лютен, сияющий на солнце ярко-белым светом. Он уже прирезал одного защитника и дрался со вторым, когда наконец подоспели другие кантийцы. Ни один из них не заметил, как король замахал руками и изо всех сил завопил; «Стойте! Назад!» — увидев, что безумный план Кейна провалился. Ма'элКот был здесь во плоти, и хотя сейчас он занялся Кейном, всем было предельно ясно, что разумным людям пора смываться.

Потом открылись ворота, и в проем ворвалась кавалерия Анханы. Деофад все еще был внизу, из-под его меча летели стальные брызги, откалывавшиеся от вражеской брони, — однако налетели конники и начали протыкать копьями кантийцев и фальшивую свиту. А потом началось землетрясение, и словно бы ниоткуда раздался ужасный голос.

Король ухитрился не потерять голову посреди криков и метаний горожан. Он искал путь к побегу, старательно отводя глаза от Пэллес Рил, сверкающей подобно солнцу.

Внезапно тепло солнца исчезло, ибо на него упала огромная тень, окрасившая Стадион в темно-зеленые тона с золотистым блеском, — солнце как будто сияло из глубокого озера. Не понимая, откуда взялась тень, король посмотрел наверх…

Над его головой текла река.

22

Самое страшное то, что Ма'элКот совсем не боится. Он смотрит вверх, прикрыв глаза ладонью от яркого света, льющегося с обнаженного тела Пэллес, и улыбается, словно счастливый ребенок на Рождество. В его тоне сквозит удивление.

— Шамбарайя, если не ошибаюсь? А я всегда думал, ты не что иное, как миф.

В ответ он услышал голос, сложенный из птичьих песен, ломающегося камня и плещущей воды, из звуков бушующей вокруг схватки.

— Я не миф, божок. Не трогай Кейна, ибо он — наш. Шамбарайя? Я приоткрываю рот. Странный речной бог?

— Не трогать? С превеликим удовольствием, — с изысканной вежливостью отвечает Ма'элКот.

Он отступает на шаг от того места, где лежу я, и отряхивает руки, словно рабочий, завершивший свой труд.

— Я ждал, что кто-нибудь из старых богов придет сразиться со мной. Я надеялся на что-то более… впечатляющее. Впрочем, сойдешь и ты.

Пэллес сжимает кулак, и гирлянды цветов на платформе оживают — они обвиваются вокруг Ма'элКота, прижимают его руки к бокам и охватывают шею. Даже деревянная платформа пытается охватить его щиколотки. Какое-то время он силится разорвать их без помощи магии, да так, что его одеяние трещит на сверхъестественных мускулах. Гирлянды скрипят, но держат. Ма'элКот смотрит вниз, на обвивающие его массивное тело цветы, и широко улыбается.

Он пожимает плечами — и грохочет гром.

Он смеется — и солнце тускнеет.

Он поднимает голову — и с потемневшего неба падает молния, вливая в его тело энергию. Из него рвутся языки пламени, охватывающие платформу и в мгновение ока превращающие цветочные гирлянды в угли.

Следующий за этим гром оглушает меня, а Ма'элКот стоит, ликуя, среди языков пламени.

Он поднимает кулак в жесте, который знаком мне еще с Ритуала Перерождения. Я откатываюсь, бессвязным криком пытаясь переубедить Пэллес.

Кулак Ма'элКота таранит воздух. Взвивается огненная плеть; она с ревом устремляется к Пэллес и бьют ее в грудь. Моя жена распахивает руки и принимает удар, словно цветок, впитывающий солнечные лучи.

Ее смех полон неземной силы. Она показывает на север, за стену Стадиона, поднимающуюся высоко в небо.

Там возносится хрустальная гора, закрывающая полнеба, гора с изумрудными вкраплениями водорослей и серебристыми мерцающими рыбками. Сама река встала на дыбы…

Она приобретает форму шара величиной с деревню. Потом шар раскрывается подобно цветку или морской звезде…

Это рука.

Рука Шамбарайи низвергается на Стадион. Дерущиеся вокруг нас старые ветераны отбрасывают оружие и валятся на землю, закрывая глаза и визжа как дети. Горожане хватаются друг за друга и вопят. А я… я не могу отвести глаз.

Чем стала Пэллес, если она может делать такие вещи?

Рука размером с крейсер или самолет смыкается вокруг нас. Горящая платформа шипит, и вода вокруг нее закипает, посылая в небо клубы пара. Долгое мгновение я нахожусь под водой, нос к носу с удивленным карпом величиной с мою голову. Потом вода уходит, оставляя позади дымящиеся останки платформы, мокрые насквозь. Яд все еще горит у меня в ноге.

Высоко в небе, чуть ли не у самого солнца, рука держит Ма'элКота. Шар воды — около сотни метров в поперечнике, и я едва вижу императора сквозь его толщу.

Внезапно вокруг него начинает клубиться пар — Ма'элКот раскидывает руки и горит.

Он еще не сдался, и я совсем не уверен, что Пэллес — или Шамбарайя, поди разбери — может с ним справиться.

Я вообще не уверен, что кто-нибудь на это способен.

Я перекатываюсь, выкашливая из себя зеленоватую воду, и вдруг обнаруживаю себя возле разбитого лица Ламорака. За последние несколько дней ему здорово досталось — сломанная нога, сломанная челюсть, сломанный нос, запухшие глаза… Эти глаза встречаются с моими и безнадежно закрываются; если б я хотел убить его прямо сейчас, он не смог бы помешать мне. Он теряет сознание лишь потому, что знает меня слишком хорошо и понимает: мольбы бесполезны.

— Приходи в себя, ты, ублюдок, — рычу я, запуская пальцы под повязку на его челюсти.

Внезапная острая боль от врезающегося в подбородок полотна приводит его в чувство. Ламорак таращит глаза, словно испуганная лошадь.

— Не смей падать в обморок. Я хочу, чтобы ты все видел.

— Ч-что… но, но, Кейн…

Мне ужасно хочется полежать еще, однако я заставляю себя встать на ноги. Раненое бедро онемело вокруг укола, а волна огня уже докатилась до таза.

У меня осталось минут пять.

Я переступаю через безвольное тело Тоа-Сителла — надеюсь, этот маленький ублюдок захлебнулся — и подхожу к Х-образной раме, к которой была привязана Пэллес.

Она сейчас высоко над моей головой, она излучает солнечный свет. Кроме нее ничто больше не освещает Стадион.

Откуда-то вдруг появились черные облака — огромные, словно булыжники, бьющие в небо молниями.

Мне нужно всего лишь добраться до Пэллес, дотронуться до нее, и мы спасены, но она слишком далеко, она парит в воздухе…

Я кричу ее имя, кричу снова и снова, и тут поднимается яростный ветер, который рвет слова у меня изо рта и бросает их прочь. Пэллес не слышит меня и не сможет услышать. Может быть, если я взберусь на раму, то смогу балансировать на ее верхушке, смогу прыгнуть…

Зверски болят обе ноги — правое колено и горящее левое бедро. Я со стоном взбираюсь на крест… и вижу Берна.

Он на арене, кричит, сквернословит и пинает солдат, лежащих на земле вокруг него. По его губам я могу прочесть что-то вроде «застрелите эту чертову суку», однако почти ни у кого из его людей нет арбалетов, а те, кто вооружен ими, все еще дерутся с кантийцами и не слышат приказа.

Он поднимает голову — в свете Пэллес его лицо кажется неразличимым — и что-то прикидывает. Наконец он принимает решение, Косалл поднимается, Берн подгибает ноги…

И прыгает.

Одновременно со мной.

Он летит вверх как стрела. Я подпрыгиваю и стараюсь перехватить его из последних сил. Изначально у меня было преимущество футов в пятнадцать — двадцать, но этого недостаточно, я опоздал, я слишком медлителен… Я вытягиваю руки… и пальцы касаются верха его сапога, за который я неистово цепляюсь.

Мы сталкиваемся в воздухе. Я падаю, падаю, выпускаю сапог Берна, и мы падаем порознь. Наконец я шлепаюсь на песок и задыхаюсь.

Пока что я могу только лежать, чуть подергиваясь, пытаясь набрать воздуха в легкие. Когда я наконец ухитряюсь сделать глубокий вдох, рядом с собой я вижу силуэт Берна, подсвеченный молниями, сверкающими в тучах.

— Что за черт, — говорит он, с трудом перекрикивая ветер. — Ладно, теперь твоя очередь нападать.

Он поднимает Косалл и смотрит на его мерцающее лезвие.

— Знаешь, я очень долго ждал этого.

— Представь, я тоже.

Я захватываю его щиколотку ступней и бью по колену, но он уже знаком с этим приемом, и я едва успеваю спасти ногу. Он сгибает колено, чтобы смягчить удар, и тянется к моему бедру Косаллом — я едва успеваю откатиться. Кувырок через спину, и я встаю на ноги, а Косалл высекает целый фонтан песка.

Я пячусь назад, озираюсь вокруг, чтобы не наступить на кого-нибудь из упавших. Берн атакует, крадется по-кошачьи, чуть покачивая высоко поднятым мечом. Улыбка у него… наверное, такую видели у меня те, кого убивал я.

Оказывается, это совсем не симпатично.

У нас над головами рокочет гром, а по блеску молний я догадываюсь о другой, гораздо более важной схватке — Пэллес и Ма'элКота. Они ведут бой на глазах двадцати тысяч перепуганных зрителей.

А на нас с Берном никто и не смотрит. Никому нет дела до нашей мелкой драчки.

Слава мне не светит.

Он гораздо сильнее меня, фантастически быстр, гораздо лучше владеет техникой и держит равновесие, да к тому же обладает мечом, который режет все на свете. Не говоря уже о Силе, делающей его практически неуязвимым.

Но я все равно убью его. Мне придется его убить. Пэллес не может заниматься еще и им, а между ними стою только я.

Я осматриваюсь; Берн между тем приближается в свете молний, покрывая последние три метра за одно мгновение. Острие Косалла касается моей куртки, без натуги режет кожу — я едва успеваю увернуться. Пока Берн по инерции летит мимо, я легко хватаю его за руку, от чего он теряет равновесие, а потом бью ребром ладони по горлу.

Берн опускает подбородок и принимает удар ртом, причем крови не видно. Однако его сапоги скользят по мокрому песку, и он падает на спину. Впрочем, я все равно ничего не могу сделать: он неуязвим и может обезвредить любой мой прием за счет чистой силы. Я разворачиваюсь и бегу так быстро, как только позволяют мне мои раненые ноги.

— Эй, Кейн! — издевательски окликает меня Берн. — Ты уже давно доказал, что бегаешь быстрее меня!

Он уже висит у меня на хвосте. Я слышу его топот у себя за спиной, однако я уже почти на месте, которое выбрал, когда оглядывался. Мне спасает жизнь монастырское обучение Берна — бросаясь на меня со спины, он делает резкий выдох, что-то вроде каратешного «ки-йя!» Я перекатываюсь через плечо;

Косалл свистит там, где только что была моя шея, а когда я встаю, в руках у меня оказывается сеть.

Берн останавливается и с улыбкой поднимает голову.

— И что ты будешь с этим делать?

— Узнаешь, Берн? — спрашиваю я. — Четверо твоих ребят умерли, пока стерегли эту штуку.

— Ну, и?..

Я достаю из локтевых ножен длинный изогнутый боевой нож.

— Ну, и я ее приберег, чтобы убить тебя. Он хохочет. Сверкает молния, гремит гром.

— Ну, давай.

И я даю.

Я не пытаюсь набросить на него сеть так, как сделал это с Ма'элКотом. Берн — прирожденный боец, настоящий воин, его так не поймать. Я использую его замечательные рефлексы против него же — я хлещу его сетью по голове.

Он автоматически блокируется мечом, однако не вполне удачно — под сетью оказывается лезвие Косалла. Оно рассекает сеть, поэтому вместо того чтобы обмотаться вокруг меча, сеть распадается пополам и летит Берну в лицо. Пока он моргает, я прыгаю вперед с ножом.

Берн знаком с моими приемами. Он знает, что я предпочитаю целиться в сердце, потому я не делаю этого — он наверняка сфокусировал там всю свою Силу. Я припадаю к земле и вонзаю фут стали ему в пах и в бедро.

Нож скрежещет по кости и дрожит у меня в руке. Берн судорожно вдыхает и издает утробный стон. Я вонзаю нож поглубже; в сустав. Когда его сверхсильные мускулы сжимаются вокруг лезвия, я веду нож вниз, налегая на него всей своей тяжестью. Рукоять отламывается от лезвия и остается у меня в руке.

Берн смотрит на меня, весь белый, не веря, что я сумел так сильно ранить его.

Я отбрасываю рукоять с обломком клинка. Рука сама лезет под куртку за вторым боевым ножом и метательным клинком в плечевых ножнах.

Над моей головой сверкает Косалл.

Я бросаюсь в сторону, однако чувствую прикосновение к своему сапогу — половина каблука и кусок пятки толщиной с палец отлетают в сторону. Я поворачиваюсь назад — Берн идет на меня, рыча от боли.

Я поражен — он может стоять, даже идти, а теперь и вовсе атакует стрелой, как это называется в фехтовании.

Я снова бросаюсь в сторону и откатываюсь. Господи, это был мой лучший удар. Обычный человек после такого рухнул бы от боли навеки.

— Беги, Кейн, — хрипит Берн. — Я могу поймать тебя. Я могу убить тебя. Ну, беги.

Я верю ему.

Несмотря на нож, врезающийся в кость и вспарывающий его бедро — а такую боль я не могу даже представить, — он ничуть не замедляет движений.

Я собираюсь измотать его.

Я стою и жду.

Косалл — оружие тяжелое, и магически удесятеренная сила Берна не может полностью компенсировать его инерции. Взмах мечом такого размера смещает ваш баланс настолько, что тут уж не поможет никакая сила. На этот раз Берн не делает выпада — может быть, из-за ножа в бедре.

Он делает скользящий шаг, прекрасно удерживая равновесие, и чертит мечом короткую дугу.

— Эта драчливая девка, ну, подружка Пэллес, — говорит он, пытаясь изобразить светский тон, — дралась куда лучше тебя.

Я пожимаю плечами.

— Она стоила нас обоих, Берн.

— И хорошенькая была. Ты с ней спал? Я притворяюсь, будто его оскорбление попало в цель, и подбавляю в голос злости.

— Ты, сукин сын, ну я тебя…

Он снова бросается ко мне, думая, что застигнет меня врасплох, но на самом деле все вышло наоборот. Я ускользаю из-под звенящего лезвия Косалла и шагаю к противнику. Перевернутый нож держу у локтя. Существует несколько приемов, которым не учат в монастырских школах, — например, кали.

Внезапно я оказываюсь так близко к Берну, что могу поцеловать его. Он пытается отступить на шаг и ударить меня мечом, но я держусь вплотную к нему, блокируя его запястье одним ножом и прижимая другой к его горлу. Его сила отталкивает нож от шеи, однако второй нож режет ему руку.

Он рычит мне в лицо, но больше на этот прием не попадается. Когда я снова пытаюсь применить тот же трюк, он бросает Косалл и сводит руки, зажимая изрезанные запястья. Мы стоим лицом к лицу одну долгую секунду, пока наши руки мечутся в убийственной схватке. Брызжет кровь, и не моя, но Берн проворнее и потому успевает влепить мне в голову короткий хук, от которого из глаз у меня сыплются звезды. После этого он втыкает мне в бок колено, и несколько ребер ломаются с сухим треском. Я знаю, теперь он попробует схватить голову и сломать мне шею. Он слишком силен, и я не могу удержать его, однако на песке лежит Косалл — я кладу руку на рукоять и чувствую тонкий звон. Я успеваю протащить Косалл на фут или около того, но тут Берн бьет меня ногой, и я лечу в одну сторону, а меч — в другую.

Я лечу по воздуху и падаю на песок.

Берн просто-напросто отшвырнул меня, словно ребенок — надоевшую куклу.

Я пытаюсь бороться, кашляю кровью — похоже, острые края сломанных ребер вонзились мне в легкие, — но Берн не спешит ко мне. Он снова хватает Косалл и показывает мне спину — он намеревается прыгнуть на Пэллес.

Она сияет над нами, словно звезда в штормовом небе; со всех сторон в нее бьют молнии и огненные стрелы. Берн, Тишалл сожри его сердце, каким-то образом поумнел и смог вычислить, кто из нас опаснее.

Без Пэллес я не представляю никакой угрозы.

Он слишком силен, слишком хорош. Я не могу нанести ему сколь-нибудь серьезное ранение.

Я не сумел победить его в свой лучший день.

В запасе у меня остается только один трюк, старый трюк из моего детства, когда я еще не был Кейном. Я увидел его на том незаконном экране, который стоял у моего отца. Однако надеялся, что этого мне делать не придется.

А, один черт — после него я все равно ни на что не буду годен.

Я встаю на ноги, которые кажутся мне чужими. Я почти не чувствую их — яд Тоа-Сителла уже проник глубоко в тело. Я вытаскиваю из-за голенищ последние два ножа, маленькие пятидюймовые метательные клинки, и стискиваю их изо всех сил, держа правый клинок лезвием вперед, а левый — наоборот, так, что его лезвие прижимается к моей руке.

Должно сработать.

Мне приходится идти согнувшись — ноги и в самом деле как будто не мои, но у меня есть цель, и она все еще позволяет им инстинктивно поддерживать меня. Я все сильнее и сильнее наклоняюсь вперед, и наконец ноги пускаются в неуклюжий бег.

Несмотря на рев землетрясения, на битву у нас над головами, в самый последний момент Берн слышит звук моих шагов. Он разворачивается и поднимает Косалл — кончик меча входит мне в живот так же легко, как горячий нож в масло.

Меч погружается все глубже и глубже, пока наконец его звенящий кончик не выходит из спины.

Мне не больно, но отвратительно, потому что этот звон отдается даже в зубах.

Берн меня прикончил.

Наши глаза встречаются. Он, похоже, потрясен — трудно поверить, что через столько лет вражды он все-таки убил меня.

На одну долгую секунду он погружается в воспоминания. В этот миг я нанизываю себя на меч до самой крестовины, а потом бью Берна в солнечное сплетение.

Мой нож идет не так легко, как его меч, однако мы стоим рядом, связанные друг с другом, проткнутые клинками. Я дергаю нож, ведя его вверх, чтобы разрезать мускулы и нащупать сердце. Внезапно клинок замирает, и я уже не могу сдвинуть его с места: Берн сконцентрировал вокруг него свою Силу, Наши глаза снова встречаются в последний раз — Берн чует близкую смерть.

Вторым клинком, спрятанным в левой руке, я бью в голову.

Нож хрустит, ломая череп, и входит в мозг. Кость похрустывает — я раскачиваю нож туда-сюда, я забираю жизнь Берна, его воспоминания, надежды, мечты, страсти, радости — забираю и топчу их.

Он закатывает глаза и бьется в конвульсиях. Наконец отпускает рукоять Косалла и падает к моим ногам. Звон прекращается.

Я стою посреди арены с торчащим из меня мечом. Я пытаюсь сделать всего несколько шагов, чтобы умереть подальше от Берна, однако ног у меня уже нет. Не знаю, повинен ли в этом яд или Косалл перерезал мне позвоночник.

Колени подгибаются, и я падаю наземь.

Нет, все же это из-за позвоночника — звон в зубах доказывает, что повреждена кость. Я раскидываю руки, чтобы упасть лицом вверх. Полтора фута клинка Косалла выскакивают из меня от удара о песок.

Пэллес сияет надо мной в вышине — значит, все в порядке.

Мне достаточно того, что в последнюю минуту я буду видеть ее свет.

23

В техкабине громыхали отзвуки боя, который разворачивался на экране, однако все присутствовавшие молчали.

Коллберг пытался сдержать дрожь, но у него ничего не получалось. Все его тело тряслось и чесалось, а один глаз рефлекторно подергивался.

— Господи, господи, — шептал администратор, — он сумел. Он наконец сделал это.

Кто-то из техников пробормотал:

— Никогда не видел ничего подобного. Это будет самый великий бестселлер после Кастового бунта. Да что я говорю — бестселлер всех времен и народов.

Другой техник, более склонный к размышлениям, пробормотал в ответ, что они получили редкостный шанс видеть гибель Кейна и теперь до самой смерти смогут рассказывать об этом своим детям и внукам.

Как ни странно, только Коллберг про себя молился, чтобы Кейн продержался еще немного.

Однако это было вполне объяснимо: Пэллес по-прежнему сражалась с Ма'элКотом в небесах над Стадионом, и если бы Кейн умер, финал схватки остался бы неведомым.

В динамиках кабины раздался шепот мыслеречи Кейна:

— Теперь я понимаю, что он имел в виду, мой отец, когда сказал мне, что знать врага — уже означает наполовину победить его. Теперь я знаю врага. Это вы.

Коллберг побледнел. Ему показалось, будто Майклсон обращается к нему. Он вытер дрожащей рукой рот и посмотрел на переключатель аварийного переноса. Он мог вытащить Кейна сию секунду, прямо в разгар битвы, и он сделает это, если Кейн хотя бы намеком коснется запретной темы.

Однако мгновением позже Коллберг расслабился. Ну что может сказать Кейн? Блок не позволит ему произнести ничего по-настоящему опасного. Коллберг поерзал в кресле, устраиваясь поудобнее, он пытался найти позу, в которой сможет наблюдать смерть Кейна с безграничным вниманием. Он очень долго ждал этого момента и теперь надеялся выжать из него все возможное.

24

В небесах над Стадионом Победы бились два бога. Речная вода мешала Ма'элКоту, поскольку загораживала ему обзор. Он висел в водяной сфере, и оттуда воззвал к любящему народу — своим детям, и протянул руки — повинуясь этому жесту, в небесах заплясали молнии. Огонь его тела заставил реку кипеть, и белые клубы пара смешались с серыми тучами.

Шквал молний и огня ударил в ту малую частицу Песни Шамбарайи, которая именовалась телом Пэллес Рил, — ударил и прошел сквозь него, словно сквозь линзу, и, не повредив его, ударил в реку. Рыба издохла, деревья высохли, трава на берегах почернела; выдра со своим выводком погибла в кипящем озерке, а олень упал с берега в воду. Однако вся Сила Ма'элКота нанесла Шамбарайе меньше вреда, чем один-единственный лесной пожар или ранние заморозки в горах.

Пэллес пела Песнь, и Песнь струилась сквозь нее, становясь ею; она пропускала сквозь себя мелодию точно так же, как пропускала удары Ма'элКота.

И Шамбарайя нанесла сквозь ее тело ответный удар — не огнем, не молнией, но силой жизни, которой она служила.

На великолепной коже Ма'элКота вспухли пузырьки, в легких стремительно выросли водоросли. Проказа начала есть его плоть, а крошечные симбионты, жившие в его организме, внезапно стали расти, вызывая нестерпимый зуд в животе и груди. Они наверняка взорвали бы его изнутри — однако Ма'элКот был не менее велик, чем Шамбарайя. Любовь, поглощенная из жизней его детей, загорелась в теле, и вскоре оно очистилось и изнутри, и снаружи.

Ведя битву, боги говорили друг с другом. Голос Ма'элКота был как бы хором тысяч людей — от крика новорожденных младенцев до ворчания больных стариков.

— Почему ты не ударишь по моим детям? Ты знаешь, что так можно отнять у меня силы — нужно только встряхнуть землю, разрушить дома, затопить город. Не в этом ли твоя истинная сила?

Ответ звучал ревом водопада, трубным криком диких гусей, треском сдвинувшегося ледника:

— Они не нанесли мне обиды.

И Ма'элКот понял: Пэллес Рил была больше, чем простым передатчиком воли бога реки. Ее воля окрашивала Песнь; они были едины…

Ему не было нужды бороться с Шамбарайей — достаточно поразить Пэллес. Его соображения ничего не значили для реки, но были очень важны для женщины, сквозь которую текла Сила.

— Что ж, сразимся и покончим с этим.

Ма'элКот распахнул руки и метнул в Пэллес Силу — не огонь, не молнию, не ветер, но чистую Силу, которую он взял из жизней своих детей, сфокусировал и излил на чародейку.

Она приняла эту Силу и пропустила ее сквозь себя, чувствуя, откуда она пришла. Пэллес ощутила, как жизни детей Ма'элКота гаснут одна за другой, словно светлячки на морозе.

25

Теперь уже слишком поздно, я понимаю, что умру здесь, на окровавленном песке.

Теперь я понимаю.

Понимаю, что он имел в виду, мой отец, когда сказал мне, что знать врага — уже означает наполовину победить его. Теперь я знаю врага.

Это вы.

Все вы, сидящие в удобных креслах и рассматривающие мою смерть, видящие подрагивание моего тела моими же глазами. Вы и есть мои враги.

Вокруг меня лежат трупы — колосья, брошенные на поле нерадивым жнецом. Тело Берна остывает подо мной, и я больше не чувствую его. Небо надо мной темнеет — нет, нет, это темнеет у меня в глазах. Свет Пэллес не может померкнуть.

Каждая капля крови, уходящая в песок, остается на моих руках и на руках чудовищ, заславших меня сюда.

И это опять вы.

Это на ваши деньги существую я и подобные мне; это вашей жажде мы служим.

Вы можете нажать на клавишу аварийного выхода, отвернуться от экрана, выйти из театра, закрыть книгу…

Но вы не делаете этого.

Вы — мои соучастники и мои убийцы.

Мои судьи.

Мои ненасытные кровожадные боги.

И… господи, как больно!

26

Сердце певшей Песнь Пэллес разрывалось. Когда сила Ма'элКота лилась сквозь нее, она узнавала каждого мужчину, женщину и ребенка, жизни которых обрывались в этот момент, узнавала каждого из них так, как мать знает детей, коих сама родила. Каждая смерть наполняла ее бесконечной печалью матери, видящей, как один за другим умирают ее дети.

Возможно, если б она узнала о всех смертях разом, она смогла бы вынести это; люди могли бы стать для нее одним огромным целым, чем-то вроде жертв истории, но Пэллес осознала личную трагедию каждого из них, и ее душа сжалась от сострадания.

Ее привело сюда намерение спасать невинных — все ее существо было нацелено именно на это. Если б она вынесла такое количество смертей, она уже не была бы Пэллес Рил, не была бы Шенной Лейтон.

Такую боль не смогла утишить даже всепоглощающая ясность реки.

Хоть она и знала, что жалость будет стоить жизни ей и Хэри, она не могла допустить равнодушного уничтожения людей. Две жизни можно было отдать за тысячи, близкие ей, словно родственники, тысячи, поселившиеся в ее сердце. Она готова была совершить эту сделку.

Постепенно она приглушила свою мелодию в Песни.

Ма'элКот почувствовал изменения в потоке Силы. Вода опустила его на арену, и он не стал атаковать. Вода потекла назад, гигантской рукой изогнулась над стеной Стадиона и вернулась в свое русло.

Пэллес стояла напротив Ма'элКота на пропитанном кровью песке.

— Ты победил, — просто сказала она. — Я сдаюсь. Ма'элКот прыгнул к ней, схватил ее безвольные руки и посмотрел на нее презрительно.

— Сочувствие похвально в смертных, — произнес он с некоторым добродушием, однако тут же его голос стал резким. — Для бога сочувствие — это порок.

Пэллес не ответила.

Ма'элКот сжал губы при виде трупов и людей, опасливо поглядывавших вверх. Он поднял глаза — и небеса очистились от туч, над землей ярко засияло солнце.

— Это была всего лишь передышка, — заметил он. — Занятное времяпрепровождение — но конец все равно будет одинаков.

Затем он пробормотал себе под нос:

— Так, а где Кейн?

Пэллес первая увидела его, лежащего на трупе, который мог принадлежать только Берну. Косалл торчал из живота убийцы, словно легендарный меч Экскалибур — из камня.

Пэллес показалось, будто меч ударил ее саму, вонзился в тело и вышиб из нее дух.

Ма'элКот проследил за ее взглядом и удовлетворенно протянул:

— Так он еще жив? Великолепно!

Сквозь набежавшие на глаза слезы Пэллес увидела, что рукоять Косалла качается туда-сюда над телом в ритме, который мог быть только ритмом дыхания Хэри.

Император на удивление бережно повел Пэллес по арене туда, где лежал Кейн, и полуденное солнце согрело ее мокрую от речной воды кожу. Он позволил Пэллес опуститься на песок у поверженных тел.

Глаза Хэри остановились на чародейке.

— Пэллес, — едва слышно пробормотал он. — Темно… Холодно…

Его руки подергивались, кисть то поднималась над песком, то снова падала на него.

— Возьми… меня за руку…

Пэллес схватила его ладонь, села на колени и принялась баюкать его голову.

— Я здесь, Кейн. Я никуда не уйду.

Ее слезы высохли; она заплакала только потому, что осознала — он еще жив и они успеют попрощаться. Теперь же, когда она сидела на песке, держа на обнаженных ногах его мокрую голову, слез не было, не было даже боли — только глубокая тоска.

У нее на руках очень часто умирали мужчины, однако сейчас она чувствовала, что ее покидает единственный, незаменимый человек, что мир без него будет пуст,

«Я верила в его неуязвимость. — Она ласково гладила его бородку. — Все в это верили. Однако, куда бы он ни отправился, я буду с ним очень скоро. Прости, Хэри, — думала она, не смея произнести это вслух. — Если б у меня была твоя стойкость, нам не пришлось бы умирать здесь».

— Ах-х, — резко выдохнул над ней Ма'элКот. Этот звук больше напоминал всхлипывание, и Пэллес посмотрела вверх. Его лицо было исполнено горечи, на коже все еще виднелись отметины, оставленные Шамбарайей, а из сломанного носа на бороду текла алая кровь.

— Ах, Берн, мое возлюбленное дитя, — бормотал он, — ты заслужил большего.

Заметив взгляд Пэллес, Ма'элКот сразу же овладел собой и выпрямился во весь рост.

— Так. — Он молча обошел Пэллес и Кейна, сжимая и, разжимая кулаки. — Так, — повторил он. — Теперь я узнаю… его глаза затуманились.

— Я узнаю тайну Кейна, — тихо произнес он. — Как ты ухитрился держать меня эти несколько дней. Когда я призвал тебя, ты призвал меня; ты обратил мою хватку против меня, сковав мне руки. Однако теперь ты снова у меня в руках, и я завладею тобой целиком и полностью, как завладел твоими глупыми слугами-актирами. Я разверну свою Силу и овладею твоим сознанием, когда оно начнет покидать твой умирающий мозг. Я схвачу его, словно гончая, учуявшая запах дичи. Я прочту твою память, словно книгу. Я узнаю правду, и эта правда навсегда освободит меня.

— Л-л… — Хэри напряг жилы на шее, пытаясь заговорить сквозь незримую преграду.

Ма'элКот приблизился и наклонился к нему, чтобы лучше слышать.

— Что?

— Л-ламорак…

— М-да, — ответил, выпрямляясь, Ма'элКот. — Спасибо. Спасибо, что напомнил. Ламорак ведь тоже один из вас, актиров. Его память тоже может оказаться полезной.

Он оглядел арену довольным взглядом.

— Ну, где он там прячется?

Император пошел через поле, усеянное трупами и стонущими ранеными. Конный офицер, каким-то образом удержавшийся на лошади, приблизился, видимо, просил инструкций, однако Пэллес не расслышала ответа. Офицер отдал приказ своим людям. Через широкие ворота вошла колонна вооруженных пехотинцев с пиками и арбалетами. Офицер и к ним обратился с неким распоряжением. Они рассыпались по полю, помогая раненым, а также поднялись к скамейкам — наводили порядок, обезоруживали растерянных вояк и приказывали перепуганным горожанам оставаться, на местах.

Хэри изогнул спину.

Он повел глазами и снова заставил себя заговорить.

— Ламорак предал тебя Котам.

27

— Что? — завизжал Коллберг. — Этот ублюдок! — бесновался он. — Этот недоделанный работяга! Как он смеет!

Администратор стоял у кресла и грозил дрожащим кулаком экрану.

— Ты что, сволочь, делаешь? Это же прямая трансляция! Он так разбушевался, что по лицу потекли струйки пота, а в уголках толстых губ выступила белая пена. Ровный голос за его плечом спросил:

— Что вас так расстроило, администратор?

— Я… меня ничего не…

О, если бы только шум в голове унялся! Сможет ли Майклсон сказать еще что-нибудь, чему не помешали бы условия договора? Господи, да ведь Совет попечителей следит за всем происходящим! Сможет ли он скомпрометировать Студию?

Коллберг затрясся всем телом и стал таращиться на красный светящийся переключатель аварийного переноса, словно это было дуло ружья, нацеленное ему в лоб.

28

Пэллес смотрит на меня из сгущающейся темноты.

— Да, Кейн, я знаю.

Мир исчезает — кажется, я на мгновение вырубился. Но мы все еще здесь, на арене.

Не сработало.

Я прошел этот путь… отдал жизнь…

И ничего не вышло.

Наверное, я зря думал, что этот мешок дерьма сдержит свое обещание.

Становится холодно, по-настоящему холодно, как часто бывает в это время года в Анхане. Я снова пытаюсь найти слова, которые приведут нас домой.

— Он должен был, — выталкиваю я из себя. — По контракту… его контракт…

— Ш-ш… — говорит она, гладя меня по голове. — Все в порядке. Тише.

Какое там в порядке…

Темнота.

Я снова выныриваю к свету.

Мы все еще на арене. Пора заканчивать с этим делом.

Если б меня спросили, как я хочу умереть, я ответил бы: именно так, лежа головой на ее коленях, и чтобы она гладила мои волосы.

Вокруг что-то происходит.

Наступает тишина, и мы словно оказываемся в круге света. Ламорак тоже здесь, рядом с Пэллес. Ма'элКот собрал здесь всех троих. А вот и он сам — говорит со зрителями… Рокочущий, уверенный гром красивого голоса…

Темнота. Когда снова возникает свет, Ма'элКот уже рядом со мной, совсем рядом. Его голос теплеет и становится мягким. Он приказывает мне расслабиться, просто расслабиться — и все пройдет.

Он умолкает. На лице появляется отстраненное выражение.

Заклинание!

Теперь я вспоминаю… Я вспоминаю заклинание…

И откуда-то появляются силы.

Оставить все как есть? Ну уж нет!

Никогда не сдаваться.

Никогда.

Я поворачиваю голову и бормочу:

— Ламорак… Ламорак…

Пэллес наклоняется надо мной, словно ангел из сказки.

— Ш-ш, тише, Кейн, я знаю. Все в порядке.

— Нет…

Я собираюсь с силами, я коплю их. Сконцентрировавшись, я могу пошевелить руками — для этого не нужны силы, но я должен двигаться, сделать все неожиданно.

— Ламорак… Прошу тебя, Ламорак… Я должен сказать тебе… Его избитое лицо появляется из мрака. Я шепчу всякий вздор, чтобы заставить его наклониться ближе. Так, так, еще чуть-чуть…

— Ламорак… забудь Железную комнату… Театр правды… позаботься о Пэллес…

— Хорошо, Кейн, — отвечает он. — Обещаю.

— Обещаешь? — Прилив адреналина очищает мой взгляд и наполняет руки силой. — Как же ты сдержишь обещание без головы?

Его глаза становятся круглыми от удивления, В один миг я кладу руку на высящуюся надо мной рукоять Косалла, чтобы пробудить его магию. Пальцами другой хватаю Ламорака за длинные светлые волосы и прижимаю его шею к лезвию Косалла.

Его голова падает с таким звуком, словно из блокнота вырвали лист.

Кровь бьет струей; Пэллес дергается и кричит; рот Ламорака беззвучно шевелится; актер смотрит на меня, его мозг все еще жив.

Я бросаю его окровавленную голову на колени Ма'элКоту словно мячик.

Ма'элКот инстинктивно хватает ее. Он весь сотрясается, глаза вылезают из орбит, а с губ срывается крик отчаяния.

Но это не его крик, это — крик Ламорака.

— Мое имя, — задыхаясь, говорит Ма'элКот, вращая глазами, — мое имя — Карл Шанкс, меня зовут Карл Шанкс. Я — Ламорак…

— Ламорак, — хриплю я изо всех оставшихся сил, — кто приказал тебе предать Пэллес Рил?

— Коллберг, — отвечает он, едва шевеля губами, но вполне разборчиво. — Председатель, администратор Коллберг…

Однако прежде, чем он успевает договорить, мир вспыхивает радужным кольцом.

За полсекунды до переноса я беру за руку Ма'элКота.

29

Коллберг колотил кулаком по переключателю, крича с каждым ударом:

— Нет! Нет! Нет!

Он бил до тех пор, пока из руки не полилась, пачкая кабину, кровь.

Техники отшатнулись от него и молча смотрели на происходящее. Полицейские в зеркальных масках переглянулись.

— Думаю, мы видели достаточно, — сказал один.

— Но это же ложь! — в отчаянии затараторил Коллберг. — Клянусь, ложь! У него нет доказательств! Второй полицейский схватил его за руку.

— Вы отозвали Пэллес Рил на глазах местных жителей. Выдав ее как актрису, вы целенаправленно разрушили ее карьеру. Вы арестованы.

Коллберг вырвался и прыгнул к панели управления, ударив по выключателю микрофона.

— Майклсон! — завопил он.

Его голос раздался в динамиках: Кейн все еще был на связи, хотя и лежал уже на платформе переноса рядом с остальными.

— Я убью тебя за это! Убью!

Когда полицейские наконец скрутили его и потащили прочь, он услышал шепот мыслеречи Кейна в динамиках:

— Да, и скоро.

30

В ослепительном свете направленных на платформу переноса юпитеров волосы Ма'элКота образуют нимб вокруг головы. Я не могу разглядеть выражения его лица и только рад этому; мне вполне хватает ужаса в его голосе, когда он видит ряды безликих виртуальных кресел и полулежащих в них зомби.

— Твой мир… — шепчет он, — О, забытые боги, ты забрал меня в свой ужасный мир…

И это не инстинктивная ксенофобия, не безумный страх глупого туземца; это даже не ощущение чуждости Земли — нет, не это его пугает.

Его пугает узнавание.

Он говорит по-английски.

Воспоминания Ламорака — Карла тасуются в его мощном мозгу; он видит, что его мир. Поднебесье — царство жестокости, боли и внезапной смерти, — всего лишь сон, рай по сравнению с тем, куда он попал.

Я водворил его в ад.

Я не могу представить себе ужас, который он испытывает, но это меня не слишком волнует.

Умолкший, вероятно, навеки, Косалл все еще торчит из моего живота. У моих ног на платформе лежит труп Берна.

Я победил.

Ма'элКот нагибает сильную шею, чтобы посмотреть на нас.

— Ты уничтожил меня. За что, Кейн? Его испуг прорывается в голосе.

— Зачем ты сделал это со мной?

Я пожимаю плечами. Это больно.

— Потому что тебе не повезло и ты оказался не на той стороне, где была Пэллес Рил.

Высоко над нами раздается хлопок — открываются двери Кавеа. Ко мне едет бригада медиков: какой-то сообразительный техник догадался-таки вызвать их.

На мои щеки льется теплый соленый дождь. Это слезы Пэллес.

— Держись, — говорит она. — Пожалуйста, держись. Я пытаюсь сжать ее руку, но вокруг опять смыкается темнота.

— Не уходи.

— Не уйду, клянусь.

Ма'элКот кажется потерянным и очень-очень молодым.

— А что потом? Что будет со мной?

Я не отвечаю, это меня не касается.

Наверное, я все еще на связи; никто, конечно, не позаботился отключить ее. Ну что ж, вы все окажетесь вместе со мной в темноте.

Шенна нагибается и прижимает свою теплую щеку к холодной моей. Она шепчет мне на ухо:

— Держись, Кейн.

— К черту Кейна! — отвечаю я, превозмогая боль. — Забудь эту сволочь. Зови меня Хэри.

И опускающаяся ночь плавно переходит в зарю. Я неторопливо иду к свету.

— Один раз в час по всему миру идет одна и та же передача. Волосы, естественно, великолепно уложены, на точеных скулах лежит загар, точь-в-точь как у праздножителей. Однако в тонких, едва заметных морщинках у блестящих глаз прячется холодное бешенство, а на губах, открывающих великолепные зубы, чуть заметное горькое презрение.

— Здравствуйте, я Бронсон Андервуд. Будучи ведущим «Свежего Приключения», за последние десять лет я рассказал вам обо всех лучших работах Студии по всему миру. Сегодня я рад представить вам особое предложение оттуда, где все и началось, — из Студии Сан-Франциско — эксклюзивный набор «Ради любви Пэллес Рил».

Глаза блестят, а улыбка на лице как приклеенная, пока он перечисляет содержимое эксклюзивного набора: отрывки из «Погони за короной Дал'каннита» и «Слуги Империи», несколько часов «В поисках Саймона Клоунса» — до того момента, когда было применено заклинание Вечного Забвения, а также интервью с Кейном, Пэллес Рил и самим Ма'элКотом, который говорит одновременно за себя и за Ламорака.

— …и, наконец, из Особых архивов Студии Сан-Франциско специально для эксклюзивного набора запись «Когда остановились Часы Жизни». Все вы помните захватывающие кадры, когда Кейн вернул свою возлюбленную из-под палящего солнца Анханы на Землю, в безопасность. Вы видели, а возможно, и пережили это вместе с Кейном.

Если же это мгновение тронуло вас, вы можете снова испытать его, получив новую запись Пэллес Рил — «Когда остановились Часы Жизни».

Это особое предложение не будет повторено; эксклюзивный набор — ваша единственная возможность сохранить волшебный миг. Это ваш единственный шанс заглянуть в сердце Пэллес Рил, когда она, спасшись от неминуемой смерти, встала на колени у тела любимого человека. Это ваш единственный шанс увидеть то, что видела она, почувствовать то, что чувствовала она, уронив слезы на лицо ее поверженного героя.

Глаза говорящего слегка щурятся, словно в них попала пыль. Улыбка остается на месте, как будто губы прилепили к зубам.

— А для того чтобы вы запомнили этот день Великого Приключения, заказав набор до полуночи, вы обретете Особые Личные Часы Жизни Пэллес Рил.

Часы созданы учеными Студии, сообразуясь с вашими личными данными, взятыми из медицинской сети, а также данными шести поколений ваших предков. Особые Личные Часы Жизни Пэллес Рил станут отсчитывать часы вашей собственной жизни. Эта симпатичная вещица будет прекрасно смотреться на столике у кровати, на рабочем столе и даже на кухне…

В рекламе, которую будут показывать до тех пор, пока все вокруг не забудут, о ком идет речь, есть одна маленькая фраза:

«Особые Часы Жизни Пэллес Рил не являются точным измерительным прибором. Использовать исключительно в развлекательных целях».