Мне сообщают, что оба наши соперника недавно задумали объединить свои силы и вызвать нас помериться с ними весом и числом выпускаемых книг… Где им найти достаточно поместительные для наших книг весы и где сыскать математика, способного их сосчитать?

– И все же: что они собой представляют? – спросила Мириам, делая пассы над двумя серыми шкатулками, выложенными на стол. – Такое впечатление, что все вращается вокруг них, все жаждут их заполучить, а я до сих пор не понимаю, что они такое или для чего служат.

– Скорее, суть дела в том, для чего они послужат, когда придет их время, – ответил Бидвелл. – Наверное, интереснее всего, как они к нам попадают, хотя и здесь нет простого объяснения.

– Да уж, конечно… – фыркнула Агазутта.

Бидвелл откупорил вторую бутылку из сумки Мириам. Похоже, он был любителем вина. Впрочем, молодежь вежливо отказалась. Джеку, например, алкоголь никогда не нравился.

Бидвелл поднял бокал, и дамы последовали его примеру:

– За выживание! Наперекор всем напастям!

– За выживание, – пробурчал Джек и приподнял пустую руку.

– Конан, нам бы не помешало чуть больше определенности, – напомнила Мириам.

Хозяин склада покрутил бокал, задумчиво разглядывая взболтанную красную жидкость. На секунду глаза Джинни застило как бы туманом – и бокал, и вино показались ей размытым пятном.

– Каждая вещь оставляет за собой некий след, – неторопливо начал старик. – Это нам известно интуитивно. Можно визуализировать этот след, назвать его мировой линией. С другой стороны, одни мировые линии сливаются с другими, порой формируя линию наблюдателя – или его фатум, то есть судьбу. Фатум наблюдателя представляет как бы пряжу, где сплетаются многие линии, которые при иных обстоятельствах никогда бы не касались друг друга – и от этого возникает путаница. Сложность состоит в том, что не все мировые линии, или даже фатумы, привязаны к исходной точке. Ибо творение не всегда имеет исходную точку в начале: процесс мироздания является – вернее, являлся – непрерывным, и новые вещи создаются постоянно, причем ряд из них подразумевают длительные, витиеватые истории. Эти новые творения и их истории должны быть согласованы с тем, что было до них. Вот почему возникает необходимость в Мнемозине. Сразу после своего появления – весьма примечательное событие, хотя, возможно, придуманное задним числом, поди тут разберись, – она взялась за работу: требуется найти потерянные линии, клубки противоречий и заново их переплести – согласовать с началом. Она как бы подчищает ошибки, каталогизирует вещи и, если можно так выразиться, кладет их обратно на полку: задача монументальная, которую нашей бедняжке еще решать и решать. Сотворение нового всегда подразумевает разрушение старого. Не все созданные вещи сохраняются. Некоторые их них стираются. Поэтому, как я подозреваю, должна существовать противоположность Мнемозины, ее «сестра»-антипод – назовем ее Кали, хотя я лично с ней никогда не встречался, и слава богу. Кали убирает вещи, оторванные или отрезанные от мировых линий, – вещи, которые Мнемозина не в состоянии согласовать: предметы, люди, фатумы.

– Стоит над этим задуматься, как голова кругом идет, – пожаловалась Мириам.

– А какого цвета эта Кали? Белая? Как алебастр? – внезапно спросила Джинни.

Джек посмотрел на нее.

– Как правило, Кали представляют в образе чахлой старушки, с кожей цвета чумы и смерти – то есть черного, – ответил Бидвелл, внимательно следя за молодыми людьми. – Однако в этой роли она может быть бледной, белой как мел. В конце концов, она ведь уничтожает – и цвет, и прочие детали. Так сказать, отбеливает.

– Не верю, ни капельки, – заявила Фарра.

Бидвелл, похоже, нашел это обстоятельство забавным:

– Хотел бы я сказать то же самое… Увы, давным-давно я обнаружил в себе некую способность – умение на некоторое время выскользнуть из всех тянущихся назад фатумов и мировых линий, которые прошли согласование. Я с удивительной ясностью видел вещи, которых более не существовало. В юности я научился подмечать признаки – обреченных людей, предметы, места – следил, как они блекнут, готовясь потерять свою значимость – и все же я помню их в подробностях. На такие вещи глаз у меня острый, а память, можно сказать, нерушимая.

– И забитая всяким мусором, – пробормотала Агазутта с томным выражением на лице. По-видимому, мысли о массе новых и странных возможностей вызывали в ней приятную дрожь.

– Поначалу, в молодые годы, я считал такое положение дел неприемлемым. Пытался проследить за утраченными и исчезающими вещами вплоть до момента их стирания – а порой и до момента создания. Задача невозможная, как выяснилось, – хотя пару раз я оказался-таки в опасной близости к цели. Вскоре я обнаружил, что последние упоминания об утраченных вещах можно найти в «записях» – к примеру, в самой Земле, в ее геологических слоях, в отбившихся от стада животных, в пропавших детях – и в свитках. В книгах. Во всевозможных текстах. Мнемозина ценит тексты превыше всего, откладывает их редактирование и согласование до самого последнего момента – прямо как гурман. Поэтому я начал искать книги, которые упустила из виду она или ее темная сестрица.